Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Да што ты, Петя, подумал-то? Он и Дуньке тоже ведь подарил.

– Нет, Марина, не поверю я, чтоб такое было в жизни, что хозяин просто так работницам дарил дорогие платки.

У Маринки от обиды навернулись на глаза слезы.

– Ты плачешь, моя дорогая? Не надо плакать, люблю я тебя больше всего на свете.

– Ты про меня дурное подумал, Петя?

– Нет! Нет! Ничё я не подумал, я просто удивился, до чего он добрый, этот Елпанов: и рассчитывает работниц раньше Покрова, да еще подарки дорогие дарит.

– А тут и удивляться нечему. Ты просто нигде не бывал, кроме своего дома, и людей не знаешь. А я всю жизнь в чужих людях и знаю больше твоего. Чужие люди тоже разные бывают. А если бы я в чем-то была виновата, я бы никогда тебя не звала в строк к Елпанову.

Незаметно, увлекшись разговором, влюбленные дошли до дома Дуни и только собрались прощаться, как из кустов вырулил дедко Сафрон, который в эту ночь был улошным караульным и ходил с колотушкой по деревне.

– Поздненько… На дворе-то скоро, поди, светать начнет, а вы с Мариной Васильевной все еще гуляете. Игрища-то эвон когда кончились, а вы все никак не расстанетесь? Чё же ты, Петро, сразу двоим голову-то крутишь? Одну высватал, а с другой все ночи до утра…

– Не надо, дед! Не говори!

– Мне-то што! – укоризненно промолвил Сафрон и пошел дальше, усиленно стуча колотушкой.

– И откуда его нечистый вынес! Вот не было печали, – в сердцах чертыхнулся Петр.

– Раз ты так боишься дедка Софрона, то иди сейчас же домой!

– Дак ить первый по деревне сплетник – хуже бабы всякой. Утром раным-рано прибежит, скажет нашим-то, – промямлил испуганный ухажер.

– Не думала я, Петя, што ты такой!

– Какой же я?

– А что? Даже разговоров пустых да сплетен боишься. Иди сейчас же домой! – Маринка с силой хлопнула калиткой и, не оглядываясь, забежала в темные сени Дунькиной избы.

В доме все уже спали. Маринка тихо взобралась на голбец, перелезла через спящих детей и прилегла рядом с Дунькой. На полатях было тепло и уютно, но сон не шел. Маринка все думала о Петре, казалось, что он сделался другим, как-то изменился. Не стало у него ни решительности, ни смелости. Еще во время разговора Маринка поняла, что Петр не посмеет идти против воли родителей. А еще ее до глубины души обидело подозрение Петра. Как он мог думать о ней плохое? Она к нему всей душой, всем сердцем. Ничего, даже самую малость не таила от него. Ведь она могла бы ему не говорить про платок. Как же он может любить, если не доверяет ей? В думах и переживаниях прошла ночь.

Маринка, так и не уснув, чуть свет побежала домой. Нашла кое-какие дровишки, затопила печь. Стала мыть и прибирать в избе, но работа не могла отвлечь от тяжелых дум.

Вскоре прибежала Дуняшка, запыхавшись, с порога обхватила Маринку и стала кружить:

– Уф! Еле из дому вырвалась, столь работы накопилось за лето. Мачеха стирать заставила. Потом на реку ходили. Затем с тятькой по кряжи ездили. Коноплю мять надо, куделю чистить… Ну, Маринка, вчерась навидалась со своим миленком? Чё он тебе сказал?

– Навидалась. Лучше бы мне дома не бывать, а на весь год в строке остаться.

– А што так?

И Маринка рассказала своей верной подруге, как всегда, все начистоту…

Позже Марина не раз виделись с Петром, но душевной беседы, как прежде, не получалось, говорить больше было не о чем.

Иногда на Петра находили порывы, что он готов был бросить дом и хозяйство и идти даже в строк, но только быть вместе с Мариной. Мысленно он сравнивал Маринку со своей несимпатичной белобрысой невестой. Как-то, не выдержав тяжелых раздумий, Петр порывисто встал, с шумом распахнул дверь горенки и без шапки выбежал за ворота. Леденящий ветер отрезвил сразу. Он вернулся, взял с припечка шапку и вышел снова.

«Смотрите все, – думал он, – я решился! Я бросил дом и иду в строк!» Петр шел гордо, высоко подняв голову, на виду у всей деревни. Бросая вызов леденящему северному ветру, односельчанам, самому себе, а особенно своим родителям. Теперь он идет прямо к Маринке, заберет ее, и пойдут они в люди, радостные и счастливые. Любимая заглянет ему в глаза, улыбнется и скажет: «Я так и думала, что ты придешь».

Но Марины дома не оказалось. Не было даже следочка к ее дому, дверь закрыта, легкий морозец задернул узором окна. Петр постоял в нерешительности и, как бы устыдившись своего минутного порыва, вернулся домой. Где-то в глубине души он был рад, что не нашел Маринку.

Мать, увидев Петра, спросила:

– Ты где это бегаешь, голубчик? Нет штобы пособить отцу со скотиной управиться!

– Я по делу к Артемию бегал!

– Какое еще у тебя дело там завелось? – сварливо проворчала мать.

Петр промолчал и, не раздеваясь, покорно пошел в пригон помогать отцу…

В день свадьбы, рано утром, Петр украдкой в погребе выпил целый ковш хмельного пива и опьянел.

– Господи, да ты никак пьян? – увидев Петра, всплеснула руками мать. – Скоро надо за невестой ехать. Ну што же ты наделал?

– А ничего! Вы меня силой жените, вы и езжайте одни! – блаженно улыбаясь, ответил Петр.

– Да ты што, сдурел вовсе?

– А я теперь вечно пить буду, пока женино приданое не пропью и все хозяйство, а ее бить буду по три раза в день, чтобы сдохла! Через полгода вдовцом буду!

Мать стояла с открытым ртом и выпученными глазами. Она впервые видела сына таким. Но в это время Петр получил оглушительный удар по голове. В глазах у него пошли разноцветные круги. С первого удара он еще устоял на ногах, ухватившись за одверок[120]. Повернув голову, увидел искаженное злобой лицо и налитые кровью глаза отца.

– Вот тебе, сукин сын! За твои глупые слова хошь еще в морду?! А?

– Ну и бей, – плаксиво тянул Петр.

Еще более сокрушительный удар обрушился на голову Петра. Он не удержался на сей раз, упал, ударившись головой об лавку, и потерял сознание.

– Отец! Што ты делаешь? Боже мой! Убил ведь ты его!

– Ничё ему не сделается… Очухается… Ему же на пользу пойдет. Ишь заартачился, собачий сын! Хотел волю свою показать! Я покажу ему волю, как из-под родительской руки выходить. А ты тоже хороша! Потатчица! Где он нажраться-то успел? – погрозил кулаком, выругался и побежал на улицу.

Мать тотчас