Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Начал, видно, свои порядки устанавливать, а Елпанов и велел своим людям его вытурить. В богатом-то дому больно много не пошеперишься – это не в своей избушке!

– На чужой каравай шибко рот не разевай! Зять-то и богатый, да задаром кормить не станет.

– Да Степке этому до гробовой доски из строку не выбраться! Вот, к примеру, такому, как Степка, дать бы все готовое – лошадь, корову, ну и все прочее. Стал бы он стараться на своем поле пахать, сеять? Нет, не стал бы! Привык человек шататься, вот и все! Отец его шатался, пока не умер, как собака, под забором, и он ни к чему не привык! А даровое все бы пропил, вот и весь сказ. Из таких, как Степка, никогда доброго хозяина не выйдет. Хозяйство-то вести – не огузом трясти. Головой думать надо.

– Мужики, не завидую я ему и жить так не согласен, – сказал старый, седой как лунь старик. – Тяжело мне было, но свое хозяйство и землю я никогда не бросал. Лошадь от сибирки пала, корова утонула в паточине[122], потом овец осенью волки сожрали… Засуха, недород, худые неурожайные годы. В тифу поголовно все лежали, а всё перенесли, выстрадали. Как богу угодно, так тому и быть! Русский человек – он крепкий! Всё пережили, всё прошли. Слава богу, и скотина теперь есть, и голодом не сидим. Три сына женил, четыре дочери замуж отдал. Внучата выросли. И ребята мои меня не забывают. А доведись, жил бы я, как Степка, всю жизнь в строке, тогда и мои ребята бы всю жизнь строшные были. Нет, мужики, как хотите, а за свое хозяйство держаться надо! Это наша первая обязанность. Любой ценой от хозяйства не отпускайся. Спокон веку говорят, под лежачий камень вода не подходит. Если постройку любую не стань подделывать – обветшает и рухнет. Железная крыша протечет со временем, если ничё не делать, не то што берестяная. Вон у Степки крыша давным-давно стала протекать, а он хоть бы хны. Говорит, дескать, летом дома не живу – не вижу, а только и всего-то делов бересты добавить да перекрыть. Дак нет же, пропирует лучше, а крышу перекрывать не станет… Никудышный мужичишко, бездомовик…. И надо же случиться этакому – с самим Елпановым породнится… Чудеса, да и только!

…Бесконечно тянется льняная нить. Голова становится тяжелой. Клонит в сон. В хорошо протопленной горенке сидят и прядут куделю две женщины – Пия и молодуха Марина. Чадит и потрескивает лучина. Горящие угли падают и с шипением гаснут под светильником в корытце с водой. Монотонно поскрипывает очеп[123]. Не отрываясь от кудели, Марина ногой покачивает люльку и тихонько напевает: «А уж я коту, коту да за работу заплачу…»

– Ложилась бы ты спать, Марина, – говорит Пия, широко зевая и крестя рот.

– А и то, пожалуй, прилягу, а то Сашенька моя потом уснуть не даст…

Вот уже пошел второй год, как Марина замужем за Елпановым.

Сноха Олимпия сначала встретила ее в штыки. И даже раз или два упрекнула ее приданым, но Марина решила про себя: «Никогда не ругаться и не связываться со снохой. И даже не жаловаться на нее мужу». Она уже поняла, что идти ей теперь некуда. Муж дома почти не бывает, вечно в разъездах и на заимке, а с этой женщиной злая судьба свела ее на всю жизнь.

Марина, с детства выросшая в чужих людях, была покорна, работяща, покладиста, характер у нее был кроткий и мягкий. Всякую работу она делала хорошо и с большой охотой. Она твердо знала, что со временем, может, и привыкнет к мужу, но о любви не могло быть и речи. Всю тоску и боль своего сердца она старалась заглушить работой, а хлопот в елпановском доме было всегда предостаточно.

Сноха Пия, изворотливая и хитрая, постепенно взвалила на Марину всю домашнюю работу. Больше всего Пия была рада, что Марину мало интересует имущество своих старых предшественниц. У Ивана Петровича первые обе жены были богатые, с большим приданым, и сейчас в горнице стояли большущие кованые сундуки-семерики, доверху набитые тонким изысканным бельем, шубами, шерстяными половиками, узорчатыми скатертями и полотенцами, бухарскими и оренбургскими шалями. Постепенно добрая половина этого богатства перекочевала к Пие.

Олимпия хорошо знала всему цену, и когда не было дома Марины, Пия брала из тайника ключи и отворяла свои сундуки. Некрасивое лицо ее оживлялось и зеленые глаза загорались жадным блеском. Из сундуков ее обдавало духом слежавшейся одежды, чабрецом и полынкой. Она доставала понравившуюся вещь, встряхивала ее, а потом долго гладила заскорузлыми сухими пальцами и снова укладывала на прежнее место. На самом дне сундука хранилась дубовая шкатулочка, в ней лежали золотые украшения. Пия с трепетом доставала массивное золотое кольцо Серафимы Ивановны и примеряла его на свой палец. Кольцо было велико и спадывало с худого пальца Пии, но это ничуть не расстраивало ее – жажда обладания радовала душу.

Много всякого добра было и у Евгении Прохоровны, и все постепенно стало Пииным; когда свекор уезжал в дорогу или был на заимке, Пия любила шарить по сундукам. Серафима Ивановна в конце своей болезни была почти невменяема, и Пия этим воспользовалась.

«Правда, вот на этих серьгах чуть я не попала! – думала она, прикладывая к уху дорогие, с красивыми блестящими камнями серьги. – Свекор их долго искал, да так и не нашел. Пускай своей молодой женой занимается, а я дремать не буду. Все теперь это мое! Шиш тебе, Марина! Ты все равно в золоте понятия не имеешь – была нищенка, нищенкой и осталась. Ладно тебе за свиньями да за коровами ходить, и холщовине небось рада. А уж мы с Дашкой своего в чужие руки не отдадим…»

Марина вроде и привыкла к чужому богатому дому, но временами как-то не верилось, что она, законная жена, – всему тут хозяйка. Только тогда, когда холодным осенним днем родилась дочь, которую крестили Александрой, Марина стала чувствовать себя смелее и увереннее.

Роды были легкие. Иван Петрович только приехал с заимки, и повитуха Даниловна поздравила его с дочерью. Елпанов ошеломленно застыл. Дочь? Девка? А не сын-наследник?! Повитуха поманила его рукой в спальню, где лежала роженица. Елпанов, большой, грузный и бородатый, шагнул в горенку; щекоча лицо бородищей, поцеловал жену во влажную щеку.

– Добро!.. Спасибо, жена! Лучше б сына… но и пусть живет на свете и растет Александра Ивановна Елпанова!

С