Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Известное дело, все может, окаянная! А ты трезвый был тогда, когда лешачиху-то видел? – спросил опять тот же мужик.

– Вот те крест! И капли во рту не было!

Вскоре заговорила об этом случае вся деревня. В пожарнице только и было теперь разговору, что на елпановской плотине в вешняге живет лешачиха. Потом досужие деревенские сплетники стали утверждать, что и в самой мельнице блазнить стало. И если кому случайно нужно было вечером или ночью проходить мимо плотины, то старались пробежать бегом это место, крестились и плевали в сторону вешняга…

Марина постояла над обрывом, и на какое-то одно мгновение молнией мелькнула мысль – броситься с обрыва в омут. Но она тут же отогнала это намерение, представив себя самоубийцей и четырех своих дочерей малолетними сиротами. «Нет! Нет! Надо жить и терпеть ради дочерей! Господи, спаси и помилуй! Что же это я тут стою?» – и она, отбросив тяжелые думы, побежала домой.

Вскоре нарочный привез из волостного правления казенную бумагу: прядеинцы узнали, что всем жителям деревни предписано помогать в строительстве церкви.

Через три дня в Прядеину приехали волостной старшина и писарь. Созвали сельский сход. На дворе было холодно и ветрено, и деревенский староста Кряжев собрал прядеинцев в пожарнице. Сход открыл волостной старшина.

– Миряне! Святейшим Синодом, губернским и волостным правлением разрешено строить в деревне Прядеиной храм Божий. Вам надлежит обществом выбрать место для строительства. Староста должен учитывать, кто сколько дней отработает. Дело это общественное, и каждый должен поработать и поддержать Ивана Елпанова в благочестивом стремлении к строительству церкви! Земляные работы начинать сейчас же, немедля, пока не застыла земля, кладку стен начнете весной.

– Весной и поважней дела есть! Пахать-сеять кто за нас будет? – крикнули из задних рядов.

– Иван Петрович сам наймет рабочих на стройку. Ваше дело – кирпич подвозить, известь, песок и все прочее. Строить придется несмотря на страду, словом – успевать везде!

Сход зашумел, как потревоженный улей, послышались выкрики.

– Тихо! – шлепнул ладонью по столу волостной старшина. – Слушайте еще, что решено в губернии: земля на заимке, принадлежащей крестьянину Ивану Петровичу Елпанову, перемеру не подлежит ни сейчас, ни в будущем.

Шум на сходе перешел в неистовый гул. Галдели все. Старшина хлопнул изо всей силы по столу ладонью.

– Тише вы, иначе прекратим сход! Что за народ – стадо баранов, да и только!

Расталкивая передние ряды, поближе к столу пробрался Филька Прядеин.

– Вот што я скажу, мужики! Елпановская заимка нам – как кость в горле! Вестимо, еще дед его начал земли по Осиновке распахивать… А сколь припахал его отец Петро Васильевич? Покойничек, не тем будь помянут, любил урвать-то! И чё греха таить, Иван Петрович тоже… не клади палец в зубы… А у нас скоро и покосов совсем не останется. Деревня-то растет, всем надо пахать-сеять! Мы вон за Паластровым озером пашем, в болотах пашем, а на добрую-то землю за тридцать верст ехать надо! Так я говорю, мужики?

– Так, Филипп! Правильно! Верно говоришь! – посыпались со всех сторон выкрики.

– Это насчет земли, теперь насчет покосов тоже… За Осиновкой они вон какие добрые, пошто бы кому-нибудь из нас не дать? Дак нет – там один Иван Петрович косит… Непорядок это, мужики!

Тут встал во весь свой огромный рост Елпанов, кашлянул и глуховатым рокочущим голосом заговорил:

– Зарубите себе на носу: земли на заимке по Осиновке ни пяди никому не отдам и не продам!

Он вытянул вперед огромные ладони.

– Я с малолетства вот этими руками на той земле роблю! Покосы за Осиновкой – сколь уж лет мои. Кто слань намостил и дорогу на заимку сделал? Опять же я!

А тебе, Филипп Иванович, надо бы поговорку вспомнить: на чужой каравай рот не разевай! Землю-то удобрять надо путем, трунду возить на поля, тогда и земля родить будет!

В переднем ряду поднялся черный, как цыган, мужик и насмешливо бросил:

– А ты под один аршин с собой нас не ровняй! Про трунду-то это всяк хозяин знает… А попробуй в одиночку-то, да на одной худой лошаденке – много ты ее навозишь?! У тебя эвон сколь лошадей, да чужие люди на заимке круглый год на тебя робят…

– Чужие люди за так робить не будут, им платить надо! И ты, Евграф, держи работников, никому же не заказано… Лошадей добрых разведи! У тебя, видно, лошадь-то с полузимы овса не видит, солому одну жует… А посевная приспеет – сам же придешь канючить: Иван Петрович, яви божеску милость, дай семян до нового урожая али пуд муки, после я за это в страду у тебя отроблю…

– Если я и занял пуд муки, дак в самое страдное время мы с бабой моей три дня у тебя рожь жали… А што на семена мешок ячменя брал, так в новый урожай полтора отдал!

– Шибко ты, Евграф, расчетливый стал. Боле весной ко мне не ходи и ничего не проси!

По лицу волостного старшины пробежала тень недовольства, он сначала сморщился, как от зубной боли, потом повысил голос:

– Ну-ка, хватит вам содом разводить! На сходе корить друг друга не пристало!

Старшина повернулся к писарю волостного правления:

– Они или не слышали, или не поняли ни черта! Читай снова бумагу, громко читай.

Писарь старательно и громко прочел бумагу из губернии.

– Ну вот, вам теперь всем ясно? О заимке Елпанова никакой речи и быть не может, ни в этот перемер, ни в будущие, а церковь в Прядеиной помогать строить – дело общественное и богоугодное!

Сход на этом закончился. Расходясь из пожарницы, мужики говорили между собой:

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Хотели Елпанова маленько на Осиновке потеснить, а теперь здесь, в Прядеиной, на его же робить придется, да еще задарма!

– Ох и хитер Иван Петрович! На похвальбу начальства лезет – церкву, вишь, строить выдумал!

– А по мне, вот дак хоть и сроду ее не будь, ни в Белослудском, ни в Харловой!

– Ну нет, без церкви тоже нельзя, но в Харловой есть – и ладно бы, хватит…

– Кирпича, вишь, у него лишка накопилось – девать некуда. А нам што делать, коли волость приказывает? Супротив власти не попрешь! Вот старики вспоминают, как крестьяне при Пугачеве взбунтовались, а что вышло? Кого розгами отодрали, а кого и на каторгу угнали… Такая, видно, наша доля – подать платить, в солдатах служить да всяческие повинности