Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Выпьем, братие, за новорожденного! Виват! – орет рокочущим басом харловский дьяк Варсонофий.

– Виват! – поддерживает своего коллегу отец Антон.

Марина вначале принимала поздравления от гостей наравне с мужем, но было видно, что она еще не оправилась после родов: исхудавшее бледное лицо, ввалившиеся глаза выдавали ее состояние. Сразу же после первых поздравлений она ушла, сославшись, что ей пора кормить сына. Поплотнее закрыла дверь своей маленькой горенки, чтобы не было слышно восторженных возгласов подвыпивших гостей. Подошла к зыбке, в которой спал ребенок, с любовью посмотрела на маленькое, сморщенное детское личико. «Долгожданный ты мой, – думала Марина, – знал бы ты, сколько времени я провела в молитвах и даже уже не надеялась, что у меня родится мальчик».

Марина была безумно рада рождению сына, но беспокойство за его судьбу травило ее душу: «Иван Петрович уже очень стар, что будет, если его не станет? – беспокоилась Марина. – Как я воспитаю сына без отца, без наставника? Пойдет ли ему впрок отцовское наследство?» – Марина пыталась гнать грустные мысли, но они возвращались вновь.

Убедившись, что малыш крепко спит, Марина осторожно прилегла на кровать и задремала. Сквозь сон она еще слышала пьяный рев дьячка, но постепенно для нее стало все затихать, и она уснула крепким здоровым сном и не видела, как в комнату осторожно, стараясь не потревожить жену, вошел Иван Петрович.

Энергичному, быстрому в движениях, без единого седого волоса Ивану Петровичу никто бы никогда не дал свои года, а было ему в то время восемьдесят с лишним лет. Крепкий здоровьем от природы, живой и деятельный, он как бы остановился на одной мере, время над ним не имело власти. Может быть, это произошло от любви к молодой женщине, а может, по какой другой причине.

Иван Петрович наклонился над зыбкой и, с нежностью глядя на новорожденного сына, думал: «А не поздно ли? Не слишком поздно ли ты появился, мой наследник, дорогой и столь долгожданный Федор Иванович? Но будь что будет! Расти и крепни»…

Вот тебе и вечное поминовение!

Пошел четвертый год с того дня, как Иван Петрович Елпанов начал строить церковь. Наконец снаружи все было готово – здание оштукатурено и побелено. Высоко в небо вознеслись три голубых купола, увенчанные латунными крестами. Колокола разной величины были отлиты в Тагиле и отправлены на баржах до Ирбита водным путем; к прядеинской церкви из Ирбита их привезли на телегах. Были устроены покатые подмостки и блок, и мужики слегами и канатами подняли колокола.

Но внутренняя отделка церкви задерживалась. Еще прошлым летом Елпанов привез из Ирбита двух мастеров-богомазов[127], которые подрядились сделать роспись стен и покрыть золотой фольгой иконостас. Однако мастера оказались пьяницами и бабниками, их частенько видели в кабаке, после чего они шатались по деревне, лапая девок и неделями ночуя у деревенских вдовушек.

Иван Петрович на расправу с бездельниками скор – рассчитал их и выгнал, а потом привез новых мастеров. Богомазы запросили дорого, но Елпанов в конце концов согласился. «Прав был волостной-то писарь: церковь построить – это не избу скатать. Ну, что поделаешь, как говорится, заварил кашу – не жалей масла!» – думал Елпанов.

Иван Петрович в эту весну все свое время проводил на строительстве церкви. Чего греха таить, многоопытный Елпанов не очень-то доверял городским мастерам, он считал, что каждый второй из них – либо вор, либо пьяница, а за такими глаз да глаз нужен…

Он приглашал посмотреть, как идет дело, харловского священника отца Антона. Дьячок Варсонофий, большой любитель выпивки, и сам являлся безо всякого приглашения. Варсонофий разбирался в церковной росписи и даже сам кое-что мог малевать. Плохо только, что он любил подсказывать, чем сильно сердил мастеров. Как-то, не вытерпев, старший из богомазов слез с лесов, схватил дьячка за бороду и вне себя прошипел:

– Убирайся отсюдова, образина долгогривая, пока я тебе ведро с краской на башку не надел!

– Да ты что, нехристь? Не видишь, на кого руку подымаешь?! На священную особу!

– Вижу, не слепой! Знаем мы этаких-то особ!

– Да я батюшке пожалуюсь, пусть он тебя анафеме предаст!

– По мне – хоть Фоме, хоть Ереме, все одно! Я с самой каторги в церкви не бывал! Пошел отсюда!

С тех пор в церковь Варсонофий входил только с Елпановым и священником Антоном и замечаний богомазам больше не делал…

Елпанов и сам на себя досадовал: дернуло его нанять этих угрюмых молчунов! Но они хоть пьяницами не были, споро работали и времени впустую не тратили. Старшего звали Арсен (отчества он не сказал), а сыновей – Самуил и Димитрий. Работали все трое с утра и до ночи, за весь день перекинувшись одним-двумя словами.

В Ирбите поговаривали, что Арсен – сын богатых и известных людей, родился в Петербурге, много учился, но за что-то угодил на каторгу. После нее был на поселении в Туринске, а потом перебрался под надзор полиции в Ирбит. В этом купеческом городе для Арсена всегда находилась работа, его то и дело приглашали расписывать соборы и церкви, а живописцем он был неплохим.

Среди заказчиков Арсена было не только духовенство. Прослышав о его мастерстве и честности, его звали расписывать купеческие особняки и богатые трактиры. Одно не устраивало богатых заказчиков: Арсен был нетерпим ко всем, кто вмешивался в его работу или, еще хуже, начинал докучать советами. Такого богомаз мог обругать и даже в запальчивости ударить… Уж на что сыновья беспрекословно повиновались ему, но и им иногда крепко попадало.

Свое каторжное прошлое Арсен скрывать даже не пытался, а наоборот – иногда как бы даже подчеркивал его.

– Угрюмый, темный он человек… Может, это каторга его таким сделала, – говорил Елпанов своим теперешним знакомцам – священнику Антону и дьякону Варсонофию.

Дьякон в ответ махал рукой:

– Да пес с им, што он угрюмый, тебе-то от этого какая беда? Лишь бы он с сыновьями расписал все как следует, а мастер он вроде неплохой!

В деревне все еще посмеивались над теми богомазами, которых Иван Петрович сначала нанял, а потом сам же и выгнал с треском. Один из них, Василий, повадился ходить к вдове Вере Николихе, отпетой головушке.

Про нее поговаривали неладное еще при жизни мужа, Николая, мужика смиренного и робкого, жившего у жены в полном подчинении. Николай скоропостижно умер, тридцатилетняя Вера осталась с маленькой дочкой