Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

С двенадцатилетней Сусанны спрос был, как со взрослой: ее будили ранним утром, чтобы привести с ночного лошадей. Она быстро вскакивала, умывалась из глиняного рукомойника во дворе и, спешно схватив недоуздки, босая, по росистой траве бежала в поле за лошадьми. По звону боталов[130] она быстро находила своих лошадей и ловила их. Легкой пушинкой взлетала на спину, ухватившись за повод и гриву. Бежать поутру за лошадьми в поле, когда в низинах стелется молочный туман, или отводить их в ночное после заката солнца для Сусанны было настоящим праздником. Она с удовольствием предпочитала эту обязанность домашней работе, стряпне и дойке коров. Сусанна любила наблюдать за восходом солнца, которое золотило утренние легкие облака, окрашивало пожаром край лиловой тучи. С восходом просыпалась природа: начинали петь птицы, заливались соловьи, налетал легкий утренний ветерок, проносящий волну по зеленому разнотравью…

Даже зимой, когда, казалось бы, есть время передохнуть, для всех находилось дело.

В один из таких зимних вечеров Александра несмело подошла к матери и сообщила ей неприятную весть о том, что Фиска ушла из дому.

– Ой, да что же это такое! Господи, да как же мы теперь про это отцу-то скажем! – стала причитать Марина Васильевна. – Да как же ей в голову-то пришло такое! Осподи, и не знаешь, откуда беда-то придет! Ты бы, Сана, сходила к им все-таки, может, она еще передумает да вернется.

– Нет, мама, не вернется, уж я-то знаю, – всхлипывая, ответила Александра, – раз уж решилась, назад не пойдет. Любит она Егорка, и к свадьбе у их уж все готово.

– Значит, вся деревня знала, што моя дочь взамуж собирается, только я одна ничего не знала? Ну, Фиска, что же ты наделала! Будет всем нам, как отец приедет!

Вечером Елпанов вернулся из дороги; оставив работникам распрягать лошадей, сразу пошел в дом.

– Здорово живите! Ну как вы тут? Помогите ягу снять! Ох, пристал я, мать, дорогу перемело. От самых Куликовских хуторов, почитай, всё в цело ехали. Лошадей спарили шибко. Ох, наверно, отъездил я в дорогу.

Александра помогла снять отцу собачью доху.

– Иди, Сана, выхлопай ее хорошенько на ограде, снегу набилось в нее да сенной трухи. А где же Фиса? Что-то я ее не вижу?

Марина с плачем повалилась мужу в ноги и стала рассказывать. Иван Петрович схватился за голову: острая боль, как кинжалом, пронзила мозг, потемнело в глазах. Ему помогли сесть на лавку, кто-то принес подушку, суетилась вся семья. Приступ головной боли вскоре прошел, и Иван Петрович велел подробно все объяснить, как и когда сбежала Феоктиста из дому. Вся семья уговаривала его не волноваться. Сана поспешно сказала отцу, что сейчас сбегает до Фиски и расскажет, что захворал батюшка, и Фиса прибежит домой, но Иван Петрович спокойно выслушал старшую дочь и так же спокойно ответил:

– Не надо, дочь, туда ходить кланяться. Ушла – пусть идет, тут уж ничего не поделаешь, а я здоров. Ох, девки, девки, ни ума у вас нет, ни рассудка. Очертя голову готовы в каждый омут кинуться. Ведь семья-то какая, а туда же лапу тянут, жениться всем соплякам надо, уж жили бы одни, нечего нищету-то плодить; думают, поди, дам приданое большое.

Буквально через час в ворота постучались сваты.

– Здорово, проходите, садитесь!

Гости торопливо покрестились на образа и прошли; взглянув на потолок, уселись рядом под матицу[131].

– Вижу, Иван Петрович, возвернулся из дороги, – начал разговор Фома. – Вот собрались со старухой к вам… – Красноречие Фомы вдруг иссякло, и он замолчал.

– Батюшка Иван Петрович, мы пришли сказать, что ваша дочь Феоктисья Ивановна у нас, – неожиданно вступила в разговор Арина, жена Фомы, не выдержавшая затянувшейся паузы.

– Знаю, что у вас!

– Ну вот и хорошо! Вы уж будьте добры – не супротивьтесь. Любят оне с Егорком друг друга. А у нас вить тоже не камень в груди-то вместо сердца. Вот и пошли просить вас.

Елпанов сидел в глубоком раздумье, собрав в единый кулак всю свою волю. После перенесенного головного приступа какой-то неведомой прежде болезни он не хотел ни с кем говорить, ни тем более ссориться. У него было дурное предчувствие, что приступы головной боли могут повториться, если он будет кричать и ругаться.

– Что ж поделаешь, не нами сказано, дочери не домашний товар, – начал наконец Фома. – У меня самого их вот три, да погодки, как пойдут одна за другой – знай поворачивайся. Слава богу, все уж робята мои работники стают, помогают. Вырастут, бог велит, Егора выделим, всей-то артелью, может, и дом поставим. Про моих робят никто в деревне худого слова не скажет. Малы были, известное дело, бедно жил, где же на таку семью напасешься всего. В будущий год перемер будет, на пять душ земли получим, боле хлеба сеять будем.

Иван Петрович сидел у стола, подперев голову, и думал. Гости не уходили, ждали ответа.

– Ну вот, мы как на духу все выложили. Какой ваш ответ будет, Иван Петрович? И то сказать, вить силой ее никто не тащил, Феоктисью-то! Кабы не любила, не пошла бы.

– Ну ладно, так и быть, раз ушла сама, ей жить, не мне. Вот только молода она, глупа еще! Может, и покается, да поздно будет. Пусть уж как знает! Отбирать я не собираюсь. А приданое известное девке – что напряла, наткала. Ну лошадь дам, телку, вот и все. И другим будет не больше, у меня вон их сколь, невест-то, да еще и наследник есть. Вот тебе, Фома Кесарьевич, ответ мой.

– Вот и хорошо, Иван Петрович, – засуетился Фома, – теперя можно выпить вина по такому случаю. Ну-ко, мать, иди, неси бутылку кумышки да пирог рыбный, который мы в сенках оставили.

Арина, путаясь в полах длинной, явно не со своего плеча черненки, пошла в сени. Скоро бутылка кумышки и пирог были на столе. Гости разделись и сели за стол вместе с хозяевами. Ивана Петровича с дороги познабливало, и он выпил рюмочку кумышки. Выпили и все остальные. Бутылка была пуста, пирог съеден, сваты засобирались домой.

Когда гости ушли, Елпанов, глядя в пустоту и медленно выговаривая слова, промолвил:

– Был бы я помоложе да поздоровее, и разговаривать с ними не стал, не то что вино пить… Идут сватать в чужой одеже… Черненка и шаль на Арине соседкина