Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Ладно, отец, не волнуйся, чё поделаешь, чему быть, того не миновать, – участливо ответила Марина Васильевна, – здоровье свое побереги. В богатстве тоже всяко бывает. Иногда и через золото слезы льются. Вон, Дарья в богатство вышла, да с каким приданым, а жизни-то доброй нет!

– Дашка сама виновата, с Еремихой пить стала, а робить – лентюха, Пиюшка ее изнежила. Марко за дело ее буткат. Жалеть нечего. Ладно, мать, тужи не тужи, ничего не изменится, пойду-ка я отдохну, голова что-то побаливает.

Елпанов лежал и думал с закрытыми глазами. Сон не шел к нему: «Ну как же так получилось? Такая тихоня ходила, глаз от пола не поднимала, а тут вдруг точно бес в нее вселился, взяла да убежала из дому. Кто бы мог подумать? Если бы так сделала Сусанка, он бы ничуть не удивился, но сделала это Фиса, которая была самой смирной в семье, и вдруг вытворила такое… Ну что ж, Егорко вроде парень ничего, хотя и из бедности, но работящий; да ведь и то подумай – семь душ одних робятишек в семье, да мать у Фомы. Десять человек семья, Фиска будет одиннадцатой. Удивительно, что Фома о приданом ни слова не спросил. Вон Ерема с Марком, когда Дашку сватали, как из-за приданого грызлись. А тут совсем другое дело, даже не спросили, которую лошадь отдам, может, самую старую и негодную. Ни одной дочери не будет такого приданого, какое было внучке Дарье. А все это Пиюшка, жадина, старая карга, вымогала: “Я вон с каким приданым выходила, все это теперь должно моей единственной дочери перейти. У меня их не десять, одна”. Все задавалась, да и дозадавалась, вырастила негодницу, лентюху да пьяницу».

Елпанов от своего слова не отступился, дал в приданое Феоктисте кобылку-трехлетку (он не любил ее за злой нрав) и велел с заимки пригнать стельную телку, отдал в придачу овцу и гусиху. А из одежды велел отдать только то, что было напрядено и наткано самой невестой, чтобы видели остальные дочери, что надо сидеть до поздней ночи, прясть и ткать, а не бегать по подружкам и не проводить зря время в народной избе.

Встретившись с Феоктистой с глазу на глаз, отец начал ее ругать:

– Ну что, дура, рада, что сбежала из дому? Тут тебе не придется, как свинье, рыться – того не хочу да этого! В новой семье тебе и хлеба ржаного не будет! По весне в строк пойдешь, на чужом поле гнуть спину. Может, надеетесь на меня, дак наперед говорю, ты теперь всем наделена. Ломоть отрезанный. Если бы не ушла взамуж убегом, дак и приданого было бы побольше. Ишь, выдумала что – из дому бежать! Надо было прижать задницу, прясть да ткать, приданое готовить. А теперь трудно будет – на себя пеняй. И живи как знаешь, раз новую семью обрела!

Феоктиста покраснела и залилась слезами.

– Ну, будет! – отрезал отец. – Теперь уже реветь поздно!

Елпанов сколь ни артачился, но все же благословил молодых к венцу. Однако, сославшись на болезнь, столовать отказался. Свадьба была бедной, незаметной: обручальные кольца медные, сделанные из пятаков; жених – в пиджаке с чужого плеча, на невесте платье из простого дешевого муслина, а цветы взяты напрокат. Елпанов говорил дома жене: «Если будут жить хорошо да дружно Фиска с Егорком, отделятся, – после, бог велит, помогу еще. А сейчас в эту семью валить что в прорву, бесполезно. Пусть уж как-нибудь сами изворачиваются».

Весной произошло еще одно неприятное событие. Пьяный мельник Елизар утонул в вешняге. Два дня мужики пытались найти утопленника, прощупывая баграми дно омута, и только на третий день тело нашли в полуверсте от мельницы, вниз по течению. Стояла жара, труп вздулся и почернел. Из волости привезли станового для порядка. Становой мельком взглянул на утопленника, потом постоял на обрыве у вешняга и пошел к Елпанову в дом обедать, а утопленника велел где-нибудь закопать. На кладбище нельзя – умер без покаяния. Елпанов велел работникам выкопать яму в старом глиняном карьере. Мельника закопали, но ни креста, ни могильного холмика так и не осталось.

Придя домой после похорон Елизара, Иван Петрович прошел в горницу, сел за стол и глубоко задумался. Но думал он не о судьбе пьяницы-мельника и не о том, что про его мельницу идет в народе нехорошая молва. Елпанова уже давно тревожила мысль о том, что ему грозит слепота. После той внезапной острой головной боли зрение его заметно ухудшилось. Он обращался к ирбитским врачам, но они ничего вразумительного не сказали. «Как закончится сенокос, – решил он, – придется ехать в Екатеринбург к глазному доктору».

В Екатеринбург Иван Петрович поехал уже зимой, когда закончили молотьбу и основные хозяйственные дела. В то время славившийся по всему Екатеринбургу глазной врач, немец Бергер, имел свою глазную больницу и делал кое-какие операции. Иван Петрович пришел к нему на прием. Врач был обходительным, приветливым человеком, хоть по-русски говорил с акцентом. Внимательно осмотрев пациента, он сказал Ивану Петровичу на ломаном русском языке: «Вы, батенька, слишком поздно обратились ко мне. Темный вода подступайт. Лекарства против этого нет. Если хотите лечиться в мой больнице, лечитесь, процесс задержим. Но лежать придется не менее полугода, плата 25 рублей в месяц».

Иван Петрович заплатил за визит и поспешил уйти, ругаясь про себя: «Чертов немчура! Сам же говорит, что не вылечусь. Дак что же мне в его больнице делать тогда целых полгода, да еще платить по двадцать пять рублей в месяц. Вон Катерину лечили-лечили, да и залечили на тот свет. Ну их, всех докторов, к чертям! Будь что будет. Может, еще лет пять не ослепну совсем-то! А там и помирать пора. Бабка Васиха обещала лечебной травы дать, промывать глаза буду, может, еще сколь-нибудь попилигаю».

Так Иван Петрович вернулся из Екатеринбурга ни с чем.

Слепота

После Крещения к Елпановым нагрянули сваты, свои, деревенские. Сватать старшую дочь – Александру. Жених Ивану Петровичу не нравился. «Уж лучше бы такой же бедняк, как Егорка, да работящий, чем этот шалопай и бездельник», – думал Елпанов.

Жениха звали Иван Гаврилович. Был он единственным сыном у своих родителей. Отец жениха, Гаврило Евстафьевич, слыл мужиком тихим и спокойным. В деревне его уважали, даже выбирали на должности. Мать, Пелагея