Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Федоровна, была лучшей портнихой во всей деревне. Детей у них рождалось много, но все умирали в раннем детстве. Родители баловали сына, и он ни в чем не знал отказа. Вырос красивым, могучим парнем, но был большим лентяем: работать в поле не хотел, хозяйство и ремесла его не интересовали. Своих престарелых родителей он не слушался. Отец каждый год нанимал работников на страду, а сын работал кое-как, вполсилы. Но родители, хотя и были недовольны сыном, всячески старались скрыть это от чужих. Они надеялись на чудесное исправление их сына и думали про себя так: «Вот ужо войдет в возраст Ванюшка, женится, обумится и за дело возьмется. А теперя чего с его взять: молодо-зелено! Неженатый! Пусть погуляет, отдохнет. Молодость-то, она пролетит незаметно. Сами-то мы отродясь свету не видели. Всё в работе да в заботе, пусть хоть сын свет увидит, погуляет».

Сыну была куплена гармонь, хорошая одежда, и он в будни и в праздники отирался в народной избе. Без спроса запрягал в ходок лошадь и ехал кататься с товарищами и подругами, такими же, как он сам. В праздники стал выпивать, а потом, при случае, и в простые дни. В деревне про него поговаривали: «Пора бы, кажись, Иванку обумиться, уж двадцать шестой год пошел».

Своими амурными похождениями прославился Иван на всю округу. Как-то раз, после Святок, кто-то хорошо проучил Ивана. Долго он охал и стонал, лежа на лавке после побоев. Когда Иван Гаврилович поправился и с его красивого лица сошли синяки, он решил посвататься к Елпанову, надеясь получить за Александрой Ивановной хорошее приданое. Иванко наконец сам решил, что колобродить хватит. Жениться рано или поздно все равно придется, а Александра женой будет подходящей: с хорошим приданым, работящая, умная и смиренная. Отец у ней очень стар, а брат еще ребенок. Если отец умрет, может, все елпановское богатство его будет.

Когда приехали сваты, Иван Петрович не захотел неволить свою любимую дочь и спросил:

– Сана, согласна ли ты пойти за Ивана Гавриловича?

– Согласна, батюшка, – покраснев до корней волос, тихо ответила дочь, и слезы полились из ее глаз.

– Ну, что ты плачешь? Не по нраву жених – не ходи, я тебя не неволю. Откажу сватам, да и все тут.

– Ладно уж, не отказывай, батюшка, пойду я.

– Ну вот и пойми вас! – в сердцах воскликнул расстроенный отец.

Стали договариваться о приданом. Иван Петрович как топором отрубил: «Лошадь и корову за дочерью даю, а остальное приданое – то, что она сама наготовила. Ни на какие деньги, дорогие сваты, не рассчитывайте… Сами они, ежели робить путем будут, всё наживут. А у меня и еще дочери есть да сын-наследник. Так что слово свое я сказал и переиначивать его не собираюсь, а вы, сваты любезные, сами думайте…»

Те подумали и стали готовиться к свадьбе: отцу с матерью не терпелось женить своего непутевого сына, бывшего единственным, порядком избалованным, а работником – курам на смех: все у него из-под палки да через пень-колоду.

Свадьба Александры была скромной. Только прожили молодые первую неделю, как не заладили из-за какого-то пустяка, и елпановскому зятьку будто шлея под хвост попала: он хвать гармошку да в народную избу подался, а оттуда явился уж на розвязях[132]. Пошел жену искать, нашел ее в доме тестя и давай там скандалить – с пьяных-то шар… Мол, маленькое приданое за дочерью дал Елпанов. Но Иван Петрович с ним не больно-то церемонился. Послушал-послушал его да и сказал как отрезал:

– Иди прочь из моего дома, и чтоб никогда я тебя боле не видел! Вот тебе бог, а вот – порог!

Крикнул старик так-то и за голову схватился – боль ее словно шилом пронзила, даже в глазах потемнело… Зять выскочил из дома как угорелый, а дочь, видя, что отцу плохо стало, к нему кинулась:

– Батюшка, миленький, что с тобой подеялось?!

– Ничего, не беспокойся, голову мне обнесло и с глазами что-то попритчилось[133]– ничего не вижу…

Жена и дочь с плачем кинулись к нему.

– Ладно вам, не ревите белугами… Может, отойдут глаза-то! Лучше проследите, где тот дурак-от… Ума-то нелишка… Напьются – без ума бьются!

– Да ты не беспокойся, батюшка, приляг, так лучше будет! Спьяну он сболтнул, а теперь, поди, уж и сам кается…

Зять и на самом деле под утро вернулся и давай извиняться, прощения просить, но Иван Петрович, немного пришедший в себя, лежал на лавке и разговаривать с беспутным зятем не пожелал.

Всегда деятельный и трудолюбивый, Иван Петрович теперь был обречен на безделье. Для него наступила вечная ночь. Старик вскоре освоился и вроде примирился с этой напастью. Елпанов отлично знал, где находится та или иная домашняя утварь, где и что искать в амбарах и завознях. Он научился сам, в одиночку, ходить в кузницу, мастерские и даже на мельницу: потихоньку ковылял, ощупывая посошком дорогу, считая шаги. Черемуховый посошок стал неизменным его спутником.

Непутевый

Федору – сыну Ивана Петровича – пошел шестнадцатый год. Это был красивый парень, похожий лицом на мать, высокий и статный, но шалопай и лодырь. Сколь отец ни старался, чтобы сын вникал в хозяйство и торговое дело, Федор исполнял все нехотя, только по принуждению. Он вырос избалованным, как, увы, часто бывает, когда у отца один сын-наследник.

Елпанов все же не терял надежды наставить Федора на путь истинный:

– Ведь все тебе, Федя, останется, все твоим, как пора придет, будет! Помни только, каким трудом это доставалось прадеду твоему, деду и отцу, какими кровавыми мозолями да бессонными ночами… Они-то свое отробили, да и мне на печку али на погост уж пора… Возьми в ум себе: будешь прилежным, станешь и богатым! Заимку на Осиновке пуще глазу своего береги, потому как главный доход у нас – с нее, родимой! Бог даст, в будущем году на ярмарку с Федосом поедешь, к торговле присматриваться станешь. И в заводы с хлебными обозами поездишь… Мало-помалу во все дела вникнешь, а потом, чем черт не шутит, может, и в купцы выберешься! Кирпичный завод снова откроешь, а то ведь все там повалится вскорости. На которых сараях уж крыши перекрывать придется заново. А печи для обжига подолгу не топить нельзя – размокнут… Эх, стар я стал, Федуня, да еще и бог наказал слепотой.

Старик любил приходить к своему сейфу с деньгами и золотыми украшениями, оставшимися от первых жен. Открывал ключом дверцу и долго чуткими