Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

пальцами слепца перебирал кольца, серьги, золотые монеты… Вдоволь натешившись, тщательно прятал в карман ключ от сейфа. В такие минуты Иван Петрович отпускал сына: «Иди, Федя, займись там чем-нибудь в мастерской или бабам пособи по хозяйству…»

И сын поспешно уходил. Нет, его совсем не интересовали ни мастерские, ни кирпичный завод, ни мельница, а уж убирать навоз из хлева – и подавно. А играть в городки или бабки с малолетками – вроде бы уже и зазорно… Вот и слонялся наследник богача Елпанова туда-сюда как неприкаянный…

Шли годы. Елпановское некогда крепкое хозяйство стало хиреть: мастерские и кузница стояли закрытыми, кирпичный завод не работал.

На заимке командовал Катаев. Федос Лукич ясно видел, к чему все клонится, и с нетерпением ждал смерти старого хозяина, понимая, что Федора он обведет вокруг пальца и все барыши от заимки достанутся ему.

Зимой, когда закончилась молотьба и Катаев доложил хозяину, сколько намолочено хлеба, Иван Петрович удивился и, приложив руку козырьком к уху, переспросил:

– Неужели нынче так мало намолотилось, на заимке-то ведь земля добрая. Вон у Ржавца, говорят старики, и то больше намолачивается.

– Батюшка Иван Петрович, нешто мне не верите? – вытерев проступившую на лбу испарину, жалостливо спросил Катаев. – Сколь лет я у вас верой-правдой служу, с семьей вместе робяты выросли. Мочило шибко ныне! Перерод на наземных-то землях. Безъядрые пшеницы-то! Не издались, в солому ушли.

– Федос Лукич! Я не в обиду тебе говорю, – сбавил тон хозяин, – но был я летом-то на заимке. Хоть и слепой я, а колосья не в одном месте срывал, вроде везде были полновесные. Должно бы, по моим-то подсчетам, намолотиться вдвое больше.

– Ну што, Иван Петрович, по-вашему, я заворовался? Значитца, придется уйти с заимки? Как есть все хозяйство оставить на произвол судьбы? Подумайте, Иван Петрович! Я и в другом месте работу найду! Была бы шея, хомут найдется. А я еще в дорогу в Тагил с хлебом собирался. Ну раз не доверяете, никуда не поеду, мне еще лучше дома-то. В Тагиле да в Полевском, говорят, нынче хлеба пруд пруди. Дешево совсем, говорят, дают за хлеб.

– А кто ездил? Как ты узнал? Ворона на хвосте принесла, что за хлеб дешево дают?

– Так, стороной слыхал.

– Весь год просидел в лесу на заимке, а в заводах цены на хлеб знает!

– Ну вот, опять вы, Иван Петрович, меня в чем-то подозреваете!

– Что ты, помилуй бог, ни в чем не подозреваю! Ты уж прости меня, старика, если что не так сказал! Собрался в дорогу – езжай с богом, что еще…

Елпанов с горечью думал: «Ну за что, за какие грехи меня так жестоко наказал бог слепотой? Уж не первый год подозреваю Катаева, что он стал нечист на руку. А что делать? Другой бы на месте Катаева тоже пригребать себе стал. Надо как-то приучать Федюху к делу. Пусть в этот год на ярмарку едет вместе с Катаевым да следит за ним. Бездомовик растет, другой бы на его месте во все дела вникал. Неужто он по дядюшке Степану издался? Вот тогда беда-то. Эх, наследничек ты мой непутевый».

Нежданная встреча

Петров день. Уже с самого раннего утра солнце греет землю – пышет жаром. У церковной ограды толпится народ. Скоро должна начаться ранняя обедня. Двери церкви открыты настежь, но из-за духоты люди до времени не заходят в церковь. Старухи, как галки к непогоде, облепили крыльцо, паперть и наружную часть притвора. Пожилые мужики сидят в тени чахлых кустиков рябины и жимолости. Девчата робко жмутся у изгороди, шушукаясь между собой, потихоньку хихикают в платочки, искоса посматривая на старших. Старики собрались кружком поодаль, некоторые из них дымят самосадом и ведут неторопливый разговор. Еще дальше, у самой коновязи, стоит группа молодых парней, рассматривают лошадей, говорят о предстоящих бегах и скачках, о призах. Вспоминают, кто отличился на скачках в прошлые годы.

Перед самым началом обедни к церковной ограде подъехал нарядный ходок, запряженный рослой молодой кобылицей. Из ходка легко и ловко выпорхнули две молодые девушки в небесно-голубых поплиновых платьях, в козловых башмачках и в белых могеревых[134] файшонках на головах. Девушки были, по-видимому, сестры, может, даже двойняшки, обе высокие ростом, стройные и тонкие в талии. В задке ходка сидел старик с длинной седой бородой. Девушки помогли старику выйти из ходка и под руки повели к церкви.

Кучер, мальчик-подросток, взял под уздцы гнедую кобылицу и деловито повел к коновязи. Стоявший у коновязи жеребец вдруг призывно заржал, порвал ременный повод и кинулся к кобылице. Гнедая взвилась, свечой став в оглоблях на задние ноги. Вырвала повод из рук подростка, подмяв его под себя. Все замерли в ужасе: казалось, что беда неизбежна. Вдруг из толпы выскочил молодой загорелый парень – косая сажень в плечах. Он одной рукой ловко выхватил из-под копыт мальчишку, а другой ухватил кобылу за повод. Девушки вмиг оглянулись. Одна из них поспешно подбежала к молодому парню и к лошади, чуть не наделавшей беды. С благодарностью взглянула на смельчака, обвела взглядом могучую загорелую шею, широкие плечи и мускулы, выпиравшие из-под полотняной рубашки, и огромные сильные руки.

– Спасибо тебе, добрый человек!

– Пустяк, не стоит благодарности. – Парень улыбнулся, показав белые крепкие зубы.

На колокольне ударили в колокол, народ двинулся к церкви. Девушка суетливо оглянулась на старика, с которым она приехала, махнула сестре рукой и растворилась в толпе.

Молодой кучер давно уже оправился от испуга и сидел как ни в чем не бывало на козлах. Было ясно, что в церковь он не спешил.

– Чьи вы будете? – спросил парень у кучера. – Что-то я раньше вас здесь не видел.

– Прядеинские мы, – набычившись, ответил парнишка.

– Это твои сестры и дед?

– Не… Я у их в работниках живу. Старик – это Елпанов, а девки – его дочери; та, что подходила, – Сусанна, а другая – Ольга.

Парень постоял, подумал, вновь переживая мимолетную беседу с Сусанной, и поспешил в церковь, чтобы хотя бы издали увидать девушку.

Церковь уже была полна народу, не протолкнешься. Как там шла служба, что читали и пели поп и псаломщик – парню было совсем безразлично; расталкивая народ, он постепенно пробрался до правого крыла, где обычно стояли богатые и именитые прихожане. Елпанова с дочерьми он увидел в первом ряду: высокий седобородый старик в черном суконном кафтане, наклонив голову, прислушивался к монотонному речитативу священника; по бокам от него стояли его дочери, одетые в небесно-голубые платья. Пытаясь