Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Самая большая горница была освобождена от мебели, и во всю ее длину стояли длинные столы, покрытые узорными скатертями. Столы ломились от закусок, кушаний, разных сортов вина и пива.

Разгоряченные пивом, вином и обильной едой, захмелевшие гости бахвалились друг перед другом.

– Я, матушка, за Еремея Ивановича выходила не с пустыми руками, не с голой задницей! – перекрыв все голоса, как колокол, гудел густой бас Устиньи Степановны, сватьи из Галишевой. – Родитель-то мой, царство ему небесное, богатый был, купеческого звания. А я одна дочь у его.

– Да неуж купеческого звания? – пыталась спорить дьячиха, внося диссонанс в рокочущие нотки Устиньи своим визгливым голосом.

– Мамынька, не надо! – мычала опьяневшая Дарья, вперив в одну точку круглые зеленые немигающие глаза. – Праздник вить какой?! Дай выпить, горе забыть, на славе мы, говорят про нас! Теперя все! На славе!

– Дарья, тебе хватит пить! – не вытерпев, воскликнула Пия. – Не говори про горе, кому здесь это нужно, не позорь меня! В нашем роду баб-пьяниц не было!

– А я рази пьяница! И прошу не распоряжаться! Ты мою жизнь не знаешь! Чё мне больше осталось делать?

– Это матери-то своей ты так говоришь? – Пия, расталкивая всех, вылезла из-за стола и хотела схватить дочь за волосы. – Негодница, ты мне еще поотвечай!

– Не надо, матушка Олимпия Спиридоновна, давайте лучше песни петь! – вовремя подоспела попадья и, взяв Пию за руку, усадила рядом с собой.

У попадьи был исключительно чистый высокий голос, и она запела первую попавшуюся на ум народную песню, слова которой знали все: «Катя, Катерина, купеческая дочь…» Песню тут же подхватили: «Катя прогуляла всю осенню ночь…»

Пия вдруг вспомнила свою умершую дочь Катерину, опустила руки, и слезы полились из ее глаз: «Боже! Ну где же справедливость? – думала она. – Катерина с детства была красивее и лучше своей сестры лицом и характером, и зачем бы ей умирать…»

А Марина с работницами все прислуживала и подавала на столы. Бегали взад и вперед в сени, в кухню, кувшинами носили кумышку и пиво, убирали грязную посуду. Ненила уже успела, видимо, где-то причаститься и с красно-пунцовым лицом заигрывала в сенях с работником Никанором. Мельник Елизар каким-то чудом уже с утра успел напиться. К вечеру, проспавшись в своей караулке, явился в кухню опохмелиться. Но божился и крестился, что он еще не пил. На кухне всем мешал и надоедал ужасно. Марина налила ему в туесок кумышки, отрезала рыбного пирога и велела убираться к себе в караулку.

За столом, где сидел архиерей, пили умеренно – было жарко. Волостной старшина, писарь и деревенский староста с распаренными лицами поблагодарили хозяина за хлеб-соль и встали из-за стола: сидеть просто так при обильной выпивке и закуске было неловко. Даже любитель выпить дьякон Варсонофий – и тот, превозмогая себя, не пил много.

Перед тем как гости стали разъезжаться, Иван Петрович с архиереем остались один на один. Елпанов вручил архиерею несколько сотенных бумажек на нужды епархии и сказал:

– Ваше преосвященство! Заставьте денно и нощно Бога за вас молить… Нельзя ли в Святейшем Синоде о церкви, мной построенной, хоть словечко замолвить? Чтобы, значит, и приход в Прядеиной был, и со всем, как полагается, церковным причтом[128]. Мы им и дома обществом построим, и земельные наделы дадим…

– Не беспокойтесь, Иван Петрович, все будет, как вам, строителю храма Божьего, угодно!

Но время показало, что слова эти так словами и остались. Два года из Святейшего Синода не было никаких указаний. Обеспокоенный Елпанов заставил волостного писаря написать и послать в губернию письмо по поводу церкви. Ответа не было целый год, и Иван Петрович хотел уж добиваться приема у митрополита, но тут стало известно, что митрополит умер и на его место заступил другой церковный чин.

Произошли перемены и в харловской церкви. Отца Антона перевели на другое место, а дьякона Варсонофия вывели из духовного сословия – совсем спился Варсонофий и скоро куда-то уехал вместе с семьей. Новый священник, отец Алексей, сразу объявил Елпанову, что служить в часовне в его обязанности не входит. Иван Петрович собрался было с установлением санного пути ехать в губернию, но из губернии на волость пришел пакет, в котором коротко и ясно сообщалось: деревня Прядеина Белослудской волости остается приходом церкви в селе Харлово. Письмо было подписано новым митрополитом.

Нет слов, чтоб описать, как был обескуражен и раздосадован Иван Петрович Елпанов!

«Вот тебе и церковь за свой счет из собственного кирпича… Вот тебе и вечное поминовение! Церковь, знать, стоять будет, пока жив, а умру – дак растащат по кирпичику, как пить дать растащат!», – горестно думал старик.

Свадьба Феоктисты

Еще с весны Марина Васильевна слышала от досужих кумушек, дескать, ее дочь Фиса любит Егорку Прядеина, старшего сына Фомы Прядеина, что живет в одинском конце, но не придала никакого значения этим сплетням. «Мало ли кто с кем компанится, – думала она, – на то и молодость. Дочери ее уже взрослые, старшей, Александре, осенью будет двадцать, да и Феоктисте восемнадцать минуло, обе хоть куда невесты. Отец вечно в хлопотах и разъездах. Ради своей торговли, церкви и работы на заимке он уж и семью позабыл. Все воспитание детей взвалил на плечи жены и не заметил, как подросли дети, как стали невестами старшие дочери».

Мать пыталась узнать от дочерей об их сердечных делах, но они не говорили ни слова. Александру приезжали весной сватать в Харлово, но отец и разговаривать не стал, да и сама невеста была против. Семья, в которую сватали Александру, Ивану Петровичу не нравилась. Да и вообще он не спешил отдавать взамуж дочерей.

Он говорил так: «Пусть оне в девках подоле поживут да ума накопят». Жене он постоянно внушал, чтобы та больше заставляла дочерей прясть да ткать – нечего, мол, им по вечеркам шастать, пусть приданое себе готовят!

Работники, глядя на хозяйских дочерей, похваливали их:

– Лихие девки у Ивана Петровича удались! На любую работу оне горазды! А особливо загляденье, как с конями обходятся – получше парня какого-нибудь утлого[129]!

Младшие сестренки не отставали от старших. Они были очень подвижны и шустры на язык. В детстве они могли целыми днями бегать, носиться, лазить не хуже любых парней на крыши и на самые высокие деревья. Благодаря своим неистощимым выдумкам и проказам, всегда были во главе ребячьей ватажки. Сестренки были худы, длинны и угловаты, но