Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Ха, зато на пиво зерно и проращивать не надо!

– Дак ведь пиво-то, дурья твоя голова, только на Покров да Рождество и попьешь!

– Нелишка нынче хлеба-то… А молотить – чистое горе! Уж овин сушишь-сушишь, а все никак не молотится, все зерно в солому идет…

– Ничё не поделаешь, год на год не приходится… Перебьемся как-нибудь!

– Ясное дело, перебьемся, да такой хлеб весной на семена негоден будет, а старый-то хлеб не у каждого сохранится… Эх, опять Елпанову в ноги падать придется! Никак нельзя с им ссориться, все же он хоть как-то, да выручает… Погорячились мы тогда на сходе из-за заимки-то!

– Вестимо: с сильным не тянись, с богатым не судись… А Елпанову не то што уезд али волость – сама губерния ему мирволит! Наследника вот только у него нет, все одни дочери, да жена-то молодая – глядишь, и наследника родит.

– Жена-то молодая, да сам он старый…

– Ну, он еще всех нас крепче! Говорят, сроду ничем не хворал… Отец-от его, Петро Васильич, кажись, до сотни всего года четыре не дожил, а этот покрепче отца-то будет!

Народная изба

Пожарница исправно служила мужикам, которые любили попыхтеть самосадом и посудачить о нелегкой крестьянской доле. Была она и пристанищем для молодежи: парни и девки любили зимой собраться в пожарнице, чтобы послушать гармониста, попеть песен и станцевать заводную кадриль. Понятно, что интересы мужиков и молодежи не совпадали, и зачастую деревенские ребята были вынуждены сидеть дома. Молодежь, конечно, это не устраивало, и, посовещавшись друг с другом, они решили строить народную избу.

Некоторые старики были против народной избы и между собой говорили: «Тут, в пожарнице, оне хоть на глазах у старших, а там, в народной избе, на головах ходить будут. Одному богу известно, чё они там творить зачнут. И мордобою не оберешься, и страму всякого».

В конце концов старики сдались на уговоры молодежи и разрешили строить народную избу на свободном месте рядом с пожарницей. Тут все же сподручнее, решили они, нет-нет да кто-нибудь из старших доглядит за молодыми.

Вскоре у пожарницы появилась новая изба, в которой собирались не только холостые парни и девки, но и молодожены, у которых пока не было детей. Приходили в избу послушать песни ребята из других деревень, украдкой наведывались и мужики: сидит, дымит в пожарнице весь вечер цыгаркой какой-нибудь дед или пожилой мужик, глава большого семейства, и уйдет незаметно на улицу. Через некоторое время возвращается потный, как из бани, и, отдуваясь, опускается на лавку:

– Уф! Уморился, будь они неладны!

– Да што, за тобой хто гнался, што ли?

– Вышел до ветру, да в народную зашел, дай, думаю, погляжу, чё молодые-то делают. А там веселье, слышу, гармошка, а Анфиска, младшая дочка Ивана Кряжева, возьми да и выдерни меня в круг, а я стою, как чурбан, все хохочут, да еще кричат: «А ну, давай, дядя Митрий, не подкачай, пляши, раз зашел, – так не отпустим!» А Анфиска не то что волчком, мелким бесом около меня вертится, не вытерпел тут я, братцы. Вить я плясун был в молодости – хлебом не корми. Топнул я для прилику – а чё, пимом-то шибко топнешь? – и пошел! Пошел, аж рубаха вся прилипла к телу, уж и полушубок сбросил кому-то на руки. Ох, думаю, сукина дочь, все равно я тебя перепляшу. Разошелся я, братцы, аж сердце будто пудовый молот в кузне, а все пляшу. А ей хоть бы чё, зубы скалит, частушки-припевки разные поет, как перышко летает. Вприсядку пошла, значит, и меня вызывает. А у меня уж ноги будто свинцом налитые, от полу еле отдираются. Все, говорю, не могу больше! Твоя взяла, Анфиса Ивановна! Ничё тут не попишешь, остарел я. Да скорей в пожарницу, а мне вслед: «Дядя Митрий, полушубок забыл!» Чё уж теперя, следи не следи за ними – свой ум должен быть. Не маленькие. Хорошо-то, что оне нам сейчас не мешают, а то бы в морозы опять поперлись в пожарницу. Пусть уж там в своей избушке на головах-то ходят!

– А ты, Митрий, вспомни, сам-от какой был молодой.

– А чё вспоминать-то? Вспоминай не вспоминай – молодость не вернется. Можа, и похлеще их был.

– Вот мы с Ондрюшкой, царство ему небесное, не к ночи помянут, невест воровать поехали в Харлову, – прошамкал беззубым ртом дряхлый девяностолетний дед Анисим, – в Троицу народу тьма-тьмущая у церкви…

– В Галишевой пожар! Страшимо зарево, и в набат бьют, слышите?! – прокричал вбежавший с улицы мужик.

Всех как ветром сдуло: кто за баграми, кто за ведрами и топорами. Зимой пожар – хуже нет, а если ветер, то полдеревни выпластает. Спаси и сохрани, Матерь Божья, от такого несчастья. Река замерзла – к воде не подступишься, а из колодцев-то не лишка начерпаешь.

Под утро возвращались домой усталые, измученные, все перепачканные сажей и тихо между собой переговаривались:

– Хорошо, што ветру не было.

– А от чего пожар-от сделался?

– А хто его знает, пригоны перво загорелись, говорят, поджог! Ссорился будто хозяин с кем-то.

– Неуж из-за какой-то ссоры поджигать?

– А хто его знает, всякое бывает! Народишко-то – бывшие каторжане!

– Ты зря, кум, на каторжан не клепи, они на своем веку много горя да нужды видели, поджигать не будут! Вот, к примеру взять, мой дед из каторжан был, дак какое он зло кому сделал?

– Правильно! Хороший, добрый был старик, царство ему небесное!

– Вот опять две семьи погорельцев в Галишевой. Деревнешка-то маленькая! Надо будет, мужики, помочь им построиться-то! Да скотинешку кое-какую приобрести, все вить сгорело…

Наследник

Майская ночь. Полная луна щедро освещает цветущие в палисадниках черемухи, дурманящий аромат которых до краев наполнил деревенские улицы. Где-то далеко за рекой звонкие девичьи голоса поют весело и задорно.

В одну из таких коротких майских ночей в елпановском доме появился на свет долгожданный наследник – Елпанов Федор Иванович. В честь рождения сына Иван Петрович устроил праздник, на который пригласил знатных гостей. Крестины были приурочены к большому престольному празднику – Вознесение Господне.

Марине шел тридцать второй год. Она теперь мать пятерых детей: старшей, Александре, осенью будет двенадцать, Феоктисте – одиннадцать, Сусанне идет четвертый, а Ольге скоро исполнится два года.

Иван Петрович, принаряженный ради такого торжества, сидит