Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

спасаясь от притязаний Пии, был вынужден дать внучке все, что требовала сноха, и справил богатую свадьбу. Но всезнающая людская молва доносила Марине, что чуть ли не половина елпановского капитала уплыла вместе с Дарьей. Так это или не так? Она не знала. Да и слухам всем верить – на свете не жить.

Припомнился Марине и тот несчастный день, когда она, беременная, поскользнулась зимой у колодца и упала навзничь, а к вечеру вот так же, как и сейчас, начались боли, которые ночью превратились в жестокие муки, и к утру она – обессиленная, полумертвая, исходя кровью, – скинула мертвого мальчика на седьмом месяце. Долго тогда болела Марина. А муж ее и ругал, и сердился, что не побереглась. Сидел потом в своей горенке, плотно притворив дверь, уронив голову на свои могучие руки.

Боль потихоньку стала уходить, и Марина поднялась с лавки, чтобы продолжить домашнюю работу. «Боже мой, што за день седни – духота везде, даже в нетопленой малухе дышать нечем. Не иначе как дождь соберется, а нужно еще успеть за скотиной убрать», – размышляла Марина, выходя из малухи.

К вечеру, после двух недель несусветной жары, полнеба закрыла темно-лиловая туча со свинцовым закрайком. На какое-то мгновение наступила жуткая тишина: птицы не пели, скот забился в хлева, собаки попрятались по своим конурам. Сверкнула молния, громыхнуло; по дороге, закручивая пыль, поднимались легкие вихорьки. А потом на деревню налетел ураган невиданной силы, с корнем выдиравший тополя и сносивший с изб соломенные и тесовые крыши. Молнии беспрерывным потоком лились с неба, освещая окрестность мертвенным голубым светом. Сильные раскаты грома слились в одну сплошную канонаду. И среди этого светопреставления в елпановском доме, в маленькой горенке мучилась роженица.

Повитуха Даниловна, то и дело крестясь после особо ярких всполохов молнии и оглушительных ударов грома, успокаивала ее:

– Ты не бойся, Маринушка! Первых-то ты ведь хорошо рожала, и теперь, даст бог, все хорошо обладится…

В горенке было жарко, но как отворить окно в такую жуткую грозу?! Роженица, извиваясь от боли, в кровь искусала губы, стараясь сдержать стоны, но боль была превыше ее сил.

С новым ударом грома дождь хлынул как из ведра, и как раз в это время приехал до нитки промокший Иван Петрович: он привез с заимки дочерей и служанку. Ненила, не успев переступить порог, стала читать молитву: «Свят, свят, свят Господь Саваоф, исполнь небо и земля славы Твоея!»

Вдруг ослепительно сверкнула молния, и небывалой силы удар грома до основания потряс дом. «Господи, да чё же это деется?» – в ужасе воскликнула Даниловна. За ним вскоре последовал второй, еще сильнее прежнего, как будто неведомый великан рассыпал на крышу целую груду камней. Через мгновение послышались удары набата. «Господи, да ведь горит где-то? Ишь, в набат бьют!» – металась по дому Пия. Иван Петрович кинулся во двор. На улице – крики и топот бегущих ног. Бой набата и удары грома – все слилось воедино.

– Где горит-то? – перекрикивая канонаду дождя, прокричал Иван Петрович.

– Офоньки Лукича дом горит. Господи, да вон видно, как пластает. Да ишо не в одном месте.

– От божьей милости пожар тушить хуже нет. Да и воды-то не найдешь близко. Ох, грехи наши тяжкие…

Иван Петрович взял со стены сарая багор, на ходу прихватил ведро, которым поили лошадей, и побежал вместе со всеми. Сильный дождь и ветер перехватывали дыхание, ноги скользили по раскисшей глине. В гору с моста бежать было тяжело: люди падали, вставали и бежали дальше, к месту пожара.

Ветер помаленьку стал стихать, ливень с каждой минутой все усиливался. Дождевая вода вскоре хлынула грязными мутными потоками и, выбивая дробь, заплясал по крышам и по земле крупный град, величиной с голубиное яйцо.

– Боже мой, да ведь град летит, побьет хлеб на полях весь! Что теперь делать-то? Как жить? – тревожно переговаривались мужики.

Прядеинцы, усердно работая баграми и топорами, разворачивали горевшие постройки. Бабы, промокшие до нитки, таскали из колодцев воду. Постепенно пожар начал затихать и гаснуть. Насквозь промокшие люди стали расходиться по домам.

– Хорошо, паря, што ветер-то стих да дождь пошел. А то при такой-то падере[124] полдеревни бы выпластало.

– А на Горушках-то что горело?

– Говорят, у Кузьмы рига сгорела. А боле ничего.

– Ну, одна рига ишо не беда. Кузьма построит новую. Вот с Офонькой как быть?

– Надо будет срочный сход собирать да решать, что с ним делать! Ведь у его и жить-то теперя негде. Хорошо, что молния угодила не в дом, а в завозню. Сами хоть выскочили да кое-што из скота спасли.

Не успел Елпанов войти в дом, как в калитку влетел запыхавшийся мельник Елизар.

– Беда, батюшка Иван Петрович! Кирга от ливня вздулась, того и гляди плотину сорвет! Ставень поднимать надо, воду спускать!

– Ну-ка, Елизарушка, быстро зови на подмогу кирпичников!

Мельник убежал, и пока Елпанов надевал азям[125] и накидывал башлык, прибежали несколько мужиков-кирпичников.

Иван Петрович вышел на крыльцо:

– Время не ждет, ребята! Надо ставень плотинный поднять, не то сорвет плотину, много хлопот наделает… Ведро кумышки ставлю! Несите слеги – ставень подымать!

Все бросились исполнять приказ хозяина.

Елизар хлопотливо бегал у плотины, чувствуя свою вину: руки его тряслись, губы дрожали. В самом начале, когда пошел сильный дождь, ему надо было позаботиться и поднять ставень, а теперь вся плотина тряслась и гудела, содрогаясь от натиска воды.

«Еще чуть-чуть – и сметет плотину со своего пути вздувшаяся от грозы река, остановится мельница-кормилица и придется строить плотину заново. Елпанов скажет: “Иди-ко ты на все четыре. Больше мне такой работник не нужен! ” Вот беда! Куда тогда податься? А все кумышка виновата, – винил себя Елизар, – зачем же я ее, проклятущую, пил? Вот грех попутал, проспал, даже грозу не услышал!»

Долго возились мужики под проливным дождем. Ветер, вволю набуйствовавшись, наконец стих. Везде и всюду валялись береста, солома, доски с крыш.

Насквозь промокший Иван Петрович переступил наконец порог. Дома царила гробовая тишина. Елпанову она показалась такой же оглушительной, как недавние громовые раскаты. Стараясь не шуметь, он стал стягивать с себя мокрый и вымазанный глиной азям. В это время дверь в прихожую осторожно скрипнула, и на пороге показалась Даниловна.

– Ну как там наша Марина Васильевна?

– Все, слава богу, обошлось, дочь родилась. Уснула теперь она – шибко измучилась! Роды и так трудные были… Ребенок крупный, а еще тут гроза не ко времени, будь она неладна!

– Спасибо тебе, Марфа Даниловна! Уж я с тобой рассчитаюсь!

– Не в