Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Сейчас не пойду – пусть спят… Утром уж увижу. Пия-то где? Поесть бы мне хоть что-нибудь…

– И Пия тоже уснула, а поесть все тебе приготовлено – на столе перед печью…

– Вот и хорошо… Иди, Марфа Даниловна, и ты приляг!

– И то, пойду, пожалуй, лягу. Утре рано вставать надо да для родильницы баню топить…

Наконец повитуха убралась спать и оставила его одного. Есть не хотелось. Елпанова одолевали тяжкие думы. Он явно не рад был дочери…

– Господи, неужто не дождаться мне сына-наследника?! Опять – девка…

Иван Петрович давно уже прикинул: если бы родился сын-наследник, сразу можно начинать строить двухэтажный каменный дом и каменную постройку возле него, но опять родилась дочь…

«Ни хотения, ни радения уж не остается, – думал он, – и за ради чего огород-то городить? Ну, построишь, а помрешь – в тобой построенных хоромах какие-нибудь лентяки жить будут да из-за наследства зубатиться?! Не бывать этому! Лучше я своими руками да из своего кирпича церковь в Прядеиной построю! И будет мне вечное поминовение, а попы замолят мои прегрешения, что я за свою жизнь нагрешил и еще нагрешу…»

Наутро отдохнувшая после трудных родов Марина Васильевна, проснувшись, умиленно смотрела на дочь: сразу видать – елпановская порода!

– Собирай дочь, креститься едем, – заглянул в комнату Иван Петрович.

После вчерашней грозы воздух был напоен запахом отцветающих трав. На дальних полях в дрожащем мареве уже виднелись согбенные фигуры жниц и жнецов. В церковь успели в самый раз: только что отошла обедня. Окрестили младенца, и сразу же Елпанов скомандовал: пора в обратный путь – жатва скоро!

Он быстро пригнал ходок в Прядеину, к своему подворью. Работница Ненила отворила ворота. Пия подошла к коробку, и крестная подала ей ребенка.

– Как назвали-то?

– Сусанной батюшка назвал. В святцах и другие имена на этот день были, да уж больно худые…

О жизни и судьбе моей бабушки Сусанны Ивановны Пономарёвой я расскажу в последующих главах «Переселенцев», а также в документальной повести «Чертята».

Церковь в Прядеиной

В труде и заботах прошло два года. Теплой и тихой июньской ночью, когда заря сходится с зарею, Марина родила четвертую дочь. Новорожденную окрестили в честь княгини Ольги.

Старшей дочери, Александре, шел одиннадцатый год, Феоктисте – десятый. Они были похожи на мать и унаследовали материн тихий нрав. Последние две – Сусанна и Ольга – пошли в елпановскую породу: крупные, большеносые, с монгольским разрезом глаз, как у бабушки Елены Александровны. Сусанна была подвижной, как юла, и большой проказницей.

После крещения Ольгу привезли домой, положили в зыбку, мать на минутку вышла из комнаты. В это время Сусанна подтащила к зыбке скамейку, взобралась на нее и стала пальчиком трогать новорожденной сестренке глазки. Хорошо, что мать скоро вернулась. Так и ахнула: «Чистое наказанье Господне мне эта девка! Неуж те, старшие, такие же покасти были? Да я с ними никакого горя не знала. А это чадушко, еще и двух годов нет, одной посуды уж сколь перебила, а не увидишь и не услышишь, что она где натворит. Ох уж горе мне эти девки будут, что я с ними делать-то буду при старом отце?!»

В то лето, когда родилась Ольга, Елпанов попросил писаря волостного правления составить прошение в Святейший Синод – испросить разрешения строить на собственные деньги церковь в деревне Прядеиной.

Удивленный писарь сказал:

– Напишу, конечно, Иван Петрович, в лучшем виде напишу! Разрешить-то разрешат, только ведь большие траты будут… Сами понимаете: церковь построить – это не избу скатать. Вон в Харловой на казенный счет церковь строили, так и то всем и работы, и хлопот хватило…

– Ну, я ведь не таку велику церковь строить буду, не о трех престолах – мне и одного хватит! Кирпича у меня своего предостаточно, рабочих тоже, грамотных людей с чертежами хоть из самого Екатеринбурга привезу!

Весть о том, что Елпанов хочет строить церковь в Прядеиной, разлетелась так быстро, что составленное волостным писарем прошение, наверно, еще и до Синода дойти не успело.

Марина Васильевна узнала об этом стороной и за ужином спросила мужа:

– Люди говорят, что ты церковь построить хочешь?

– Не просто хочу, но и построю!

Впервые за двенадцать лет Марина посмела возразить мужу.

– Иван Петрович, одумайся! Что ты делаешь, ведь разоримся мы, а у нас же четверо дочерей!

– Не твоего ума это дело, Марина! Деньги на церковь, кирпич – это все мое! Я всему тут хозяин, и в мои дела ты не вмешивайся! Подумаешь – четверо дочерей! Да разве дочери – это дети? Хоть бы одного сына ты родила, то-то я бы старался для наследника! А так – для кого мне стараться-то? Для будущих зятьев, что ли?!

От обидных слов на глазах Марины выступили слезы, она молча накинула на плечи платок и выбежала за ворота елпановской ограды. Где-то далеко на краю деревни пиликала гармошка, слабым эхом доносились чьи-то голоса. Марина в раздумьях прошла к мельнице, машинально заглянув в караулку, – мельник Елизар спал на широкой лавке. Марина давно стала примечать, что он пьет, но раз муж держит его, значит, он справляется со своей работой. Марина остановилась у плотины и стала смотреть, как вода с шумом низвергается в приподнятый ставень.

Мельник уверял, что в вешняге[126] живет нечистая сила.

– Шел я, братцы, вечером поздно, – рассказывал мужикам-помольщикам Елизар, – ну, значит, к своей избушке. Ночь месячная, тихо. Ни один листик на черемошках не дрогнет. Вдруг явственно слышу, зовет меня кто-то, голос женский и такой-то нежный и жалостливый…

– Дак это не иначе сударушка какая-нибудь, из кирпичниц, к тебе приходила, – сказал, посмеиваясь, один из мужиков.

– Тьфу, погань! Нужны они мне шибко, вертихвостки эти! – рассердился Елизар.

– Да ты не сердись, Елизарушко, дальше-то что было?

– Вижу, братцы, на самом обрыве деву красоты неописанной. Рукой машет, зовет меня, и голос все яснее слышу. Иди, говорит, ко мне, Елизарушко! Вижу, дело-то совсем неладно. Давай я читать с пятого на десятое воскресную молитву. Ладом-то не знаю – забыл. А ведь знал в детстве – мать учила: «Господи, помоги мне!» Сам во весь голос уж кричу: «Воскреснет Бог!» А она, слышь-ко, погань эдакая, в ответ: «У тебя, – говорит, – растреснет лоб!» И бултых в вешняг. У меня ноги подкосились, и упал я, братцы, на землю от страху. Опамятовался. Ох, господи, грехи наши тяжкие, на самом краю обрыва