Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Маринина подружка Дунька на лето нанялась к Елпанову в пострадки, и благодаря ей Марина знала все новости родной деревни Вагановой.

Дунька рассказывала подружке и о своих сердечных делах:

– Последнее леточко я роблю в строке. Как выйду взамуж за Никишку – на своей земле робить будем. Тятька мне телушку в приданое дать посулил! Он у нас добрый, все для нас старается… Слышу, намеднись говорит матери: «Как Авдотья осенью взамуж пойдет, надо ей как следует приданое справить. И в строке поробила девка, и с ребятами дома вдосталь понянчилась…»

Дунька легко вздыхала, задумывалась, а потом заглядывала в глаза Марине:

– Вот скажи ты мне, Марина, начистоту… Ты теперь шибко богата, а счастлива аль нет?

– Дунька, не надо, не лезь мне в душу… Какое тут счастье? А богатство мне ни к чему, непривычна я к богатству-то, и наживать его – ну нет у меня хотенья! Я вот, Дуня, с большой охотой бы теперь с тобой на заимку поехала страдовать, чем дома с Пиюшкой сидеть, да наперед знаю: не отпустит… Шибко мне дома-то тоскливо – ладно, что дочка Сашенька, касатушка моя, есть!

Подружки все никак не могли наговориться. Уже солнце скрылось за горизонтом, давно была сделана вся работа на елпановском огороде – обильно полита капуста и прополоты грядки, а подружки все сидели рядышком в межгрядье и говорили, пощипывая лебеду на морковной гряде, и никак не могли наговориться. Марине все казалось, что она еще не узнала от подруги самых важных новостей. В огороде, который с задов не огораживался и вплотную подходил к реке Кирге, можно было говорить о чем угодно. Здесь никто не мог их услышать, и они без опаски делились своими секретами. Маринка наслаждалась общением с подругой, понимая, что завтра чуть свет Дуняшка уедет на заимку до самого Покрова, а она останется одна в четырех стенах большого, угрюмого и неприветливого дома. С самого раннего утра ей придется доить коров, ухаживать за скотом и птицей, варить и стряпать на всех работников…

Перед самым севом из Вагановой приехал Степан и долго о чем-то беседовал с Иваном Петровичем. Сразу было видно, что Елпанову разговор этот не из приятных, как и сам гость. Вскоре хозяин велел накормить гостя, а сам ушел в кузницу. Марина налила крестному блюдо щей и поставила на стол все, что полагается к обеду.

– Чё же это, богатая сестрица, так угощает своего крестного? – придирчиво процедил Степан.

– А што же еще тебе надо? Седни ведь не праздник, а будний день.

– Неужто гостю стакан вина не найдется?

– Нету никакого вина! Муж сам никогда в будни не пьет и другим не велит!

– Скряга и выжига твой Иван Петрович, – резко бросил Степан, но тут же сменил тон и уже просительно сказал: – Маринка, попроси ты у этого скупердяя лошадь с упряжкой да семян. Я сеять буду.

– Да вить у тебя ни сохи, ни бороны нет.

– Ну пусть уж заодно и соху с бороной даст.

– Ох, уж и не знаю, крестный, как и просить-то? А сам-то ты говорил с ним?

– Говорил, да чё толку… не дает он! Постарайся уж ты для меня, сестра. Я знаю, он тебе не откажет.

Поздно вечером, когда легли спать, Марина решила сказать мужу, что велел попросить ее брат. Иван Петрович внимательно выслушал ее и, отмеряя каждое слово, сказал: «Ишь чего захотел, негодник, голь тряпичная. Дай ему, значит, сразу все обзаведение, а он будет пропивать да над нами же посмеиваться. Нет уж! У меня не с неба все свалилось – ни дня ни ночи покою не знаю!»

Марина не сказала больше ни слова, тяжело вздохнула, высвободилась из объятий мужа, отвернулась лицом к стене и беззвучно заплакала. «Ну хватит, чего ты разрюмилась, моя лапушка, ладно, помогу твоему брату, – стал утешать ее муж, – спи давай, а то вить рано утром вставать надо».

Давно уж спала Марина. А Иван Петрович лежал и думал, сон не шел к нему: «И что же меня грех попутал жениться на ней, сам теперь не знаю. Каюсь, да поздно. Уж шибко она худой породы-то. Она молода, детей народит, а я уж старый, да вдруг умру. Она слаба характером, не то что Пия… А этот негодник и пьяница разорит ее и пустит по миру моих малолетних детей. Грехи мои тяжкие! Согрешил я перед тобой, Господи! Да ничего уж не исправишь». Долго ворочался с боку на бок на широкой резной кровати Иван Петрович, вперив глаза в темноту. Он как будто вдруг протрезвел, опомнился и со стороны посмотрел на свою жизнь…

Назвали ее Сусанной

О-о-ох! Невыносимо тяжело, ломит поясницу, в глазах – разноцветные круги плавают… Предродовые муки начались, когда Марина утром стала кормить работников. Вытащила из печи большой чугун, и что-то оторвалось внизу живота, по всему телу разлилась боль, а потом навалилась страшная слабость. Марина в изнеможении еле добралась до лавки и кое-как присела. Слава богу, боль вроде утихать стала…

«О, Господи! Что это со мной седни подеялось, уж не час ли мой подходит? – лихорадочно думает Марина, вытирая выступивший на лице пот. – Да вроде рановато еще…»

Они вдвоем с Пией несут рабочим обед на кирпичный завод. Стоит знойный август. Все вокруг сомлело от жестокой жары.

Кое-как помыв после обеда посуду, Марина сказала снохе:

– Пия, пойду я, полежу чуток до управы, неможется что-то…

– Уж не отходила ли ты? Может, за повитухой сбегать? Даниловна-то дома, поди. В поле, кажись, теперь не ездит – стара уж…

– Не надо повитухи… Потом уж разве, вечером. Как жарко в дому! Пойду я, Пия, в малуху, там хоть попрохладней…

В малухе жили работники, но в страду все уехали на заимку. Марина взяла с полатей подушку и, превозмогая боль, осторожно легла на широкую прохладную лавку.

Вот уже десятый год идет как она замужем. У нее подрастают две дочери-помощницы, которые приучены с малолетства не бояться любой работы: весной работали борноволоками, в сенокос возили копны и подскребали за копнильщиками, в страду жали серпом пшеницу.

Марина вспомнила, как был недоволен муж, что родились дочери, он ждал наследника. Теперь Александре идет девятый год, а Феоктисте восьмой.

Дочь Пии, Дарья, уже три года как вышла замуж в Галишеву в богатый дом. Иван Петрович,