Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

По первому санному пути Елпанов привез из Екатеринбурга инженера-строителя Абросимова.

Абросимову была приготовлена лучшая комната, та самая горенка с камином, где доживали свои последние деньки дед Василий, затем Петр Васильевич, и наконец – Катя. В горенке было чисто прибрано и по обыкновению жарко натоплено. Абросимов велел внести туда свои чемоданы и сундук с чертежами. Лицо у него было приятное, с высоким чистым лбом, глаза серые, навыкате, и русая клинышком борода. Был близорук, носил золотое пенсне, говорил быстро, отрывисто.

Когда были внесены чемоданы, Абросимов сразу же принялся за дело. Достал чертежи, аккуратно развернул их на столе и жестом пригласил Ивана Петровича ознакомиться с ними.

Вечером, когда Елпанов вышел из комнаты Абросимова, служанка Ненила робко постучалась в дверь горенки. Абросимов, услышав стук, велел ей зайти.

– Не нужно ли чего будет, ваше благородие? – чуть слышно спросила Ненила, робея перед ученым человеком.

– Голубушка, во-первых, я не ваше благородие! Зовите меня просто по имени и отчеству: Михаил Евстафьевич. Потом, не топите в этой комнате так жарко. И, пожалуйста, поставьте самоварчик.

– Што? – Ненила выпучила глаза – У нас нет этого самого самовара…

– Неужели? В таком доме – и нет самовара… А я вот чай люблю, – заметно расстроился Михаил Евстафьевич…

Вскоре для строительства елпановской церкви прибыл подрядчик Юдин Кузьма Платонович. На вид ему было около пятидесяти, с плоским калмыцким лицом и козлиной бородкой. Смеялся он каким-то визгливым, трескучим смехом, при этом его узкие глазки почти совсем закрывались. Но невзирая на внешность, человек он был деловой, энергичный и прост в обращении. Ему тоже предложили комнату, однако он отказался наотрез: «Что вы? Я ведь невелик барин – простой мужик. Не все ли равно где ночевать». В Ирбите у Юдина был свой двухэтажный каменный дом. Жил он богато, имел хороших лошадей. Он и раньше нанимался в подрядчики, строил купечеству дома, магазины, лабазы. Потом, когда у него подросли сыновья, стал ездить по окрестным деревням строить церкви.

На отведенной под церковь площади очистили снег. Абросимов сам наметил место: планировал, целый день ходил с рулеткой, мерял и вбивал колышки. Наконец было все готово для начала работ.

Снег в этом году выпал рано, на талую землю, и был такой глубокий, что она не застыла; копать было легко, и вскоре все земляные работы были сделаны. Стали подвозить к месту стройки кирпич и складывать в штабеля, подвозили и лес, тут же его ошкуривали и тесали. Здесь же сложили песок и известь, чтобы весной начать кладку стен. В мастерской Елпанова работники строгали дверные бруски и оконные рамы.

Работа кипела кругом. Иван Петрович в эту зиму даже не поехал с хлебным обозом, послав с ним оборотистого Катаева.

К Рождеству все работы, которые намечали сделать в этот год, были закончены, и инженер с подрядчиком разъехались до весны по домам.

…Иван Петрович Елпанов знал, что прядеинцы давно хотят отрезать часть его земли на заимке, оставив ему самую малость. Этого он боялся больше всего на свете. Перемер земли бывает в деревне через двенадцать лет, а нынешний год как раз с перемером совпадал. Не послушай он верного и умного управляющего Катаева, не пошли прошение в губернию насчет заимки на Осиновке – не видать бы ему своей земли.

«Ну а теперь – нате-ка, выкусите! В казенной бумаге ясно прописано, что моя земля на Осиновке, по закону моя! И не подкопаться вам под Елпанова – глубоко я корни пустил!»

Так думал Иван Петрович, возвращаясь домой. Он, как бы вымещая досаду на своих однодеревенцев, наотмашь стегнул кнутом и без того ходко бежавшую лошадь и погнал по ухабистой дороге в Прядеину.

– Елпанов с ярмарки вона чё привез – са-мо-вар! – кричали бегающие по деревне ребятишки.

– Слышь, кума! Елпанов-то, говорят, каку-то медну корчагу на ярмарке купил, самоваром, што ли, зовут! Весь ровно золотой блестит!

О невиданном ранее, первом в округе тульском самоваре в деревне судачили чуть ли не месяц. Всем деревенским жителям было интересно увидеть, что же за штука такая – самовар. Народу на подворье Ивана Петровича собралось, как на свадьбу. Люди стояли не только в ограде, но даже в сенях. Те, что вдоволь насмотрелись и вышли на улицу, рассказывали о диковинке по-разному. Некоторые усмехались:

– Да ничё особенного, вода горяча в ем, да и все! По мне, дак лучше после обеда кваску ядреного! Господская это все выдумка, а нашему брату крестьянину чаи распивать недосуг!

Иван Петрович своим домашним и работнице Нениле самолично показывал, как ставить самовар, внушая:

– Смотрите у меня, не поставьте без воды, не то испортите вещь!

Он купил на ярмарке и чаю, и сахару, но велел положить пока запасы в сундук: все в семье, да и сам он, к чаепитию не привыкли, всем по душе был квас после обеда, а в праздники – пиво или травянуха.

– По весне вот инженер приедет, Михаил Евстафьевич, тогда и будем самовар ставить, он чай пить страсть как любит!

Весна была ранней. Дул теплый южный ветер, растопляя снег. Мелкие ручейки, сливаясь в бурные потоки, с шумом устремлялись в Киргу. Лед тронулся и скоро скопился у плотины, образовав затор. Елпанов с работниками день и ночь трудились, шестами и баграми отправляя льдины через плотину вниз по реке. Работали до тех пор, пока не исчезла угроза, что льдины, нагромождаясь одна на другую, разрушат плотину.

«Давно не было такой дружной весны и такой скорой тали, – говорили мужики, – за неделю до Пасхи, пожалуй, пахать выедем нынче».

Среди прочих забот Иван Петрович съездил в Ирбит и привез подрядчика и инженера. Строительство церкви в Прядеиной пошло полным ходом. Двоих каменщиков Елпанов нанял в Ирбите, а подносить кирпич и мешать раствор мог любой из работников. Фундамент был уже готов, начали кладку стен, но в сенокос зарядили дожди. По неделе стояло ненастье: с неба без конца сеялся нудный бусенец-сеногной.

В каждый погожий день и час Елпанов снимал людей со строительства и отправлял на покос. Во время жнитва погода тоже то и дело портилась, хлеб начал прорастать сперва в суслонах, а потом и на корню. Иван Петрович потерял сон и аппетит, гонял то и дело на заимку, нервничал: проросший хлеб при продаже пойдет вторым, а то и третьим сортом.

Мужики в пожарнице говорили:

– Ну, нынче доброго хлеба поись не придется… Бабы стряпают, дак над квашней ревмя ревут! Всю ночь-то она, бедолага, как кошка с салом, бегает туда-сюда: то