Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

доме, мужа у тебя нет. Скоро услышишь вести нехорошие, огорчаться станешь… Но на сердце это не клади – тебе же хуже будет… Долгий век проживешь ты в богатом дому, но не хозяйкой и не работницей проживешь. Дочь выдашь замуж тоже в богатый дом… Позолоти еще ручку – скажу, от кого ждать неприятности и чего остерегаться…

– Да знаю я сама, кого и чего мне бояться-то надо! – почти закричала Пия и едва ли не бегом побежала от цыганки. Отдышавшись, она выбрала хорошую и сходную по цене оренбургскую шаль и, довольная покупкой, отправилась смотреть другие товары.

Торговые ряды с разнообразными шалями и платками сменили прилавки с туркменскими и персидскими коврами. Ковры были навешаны на стены, разостланы на полу. Все окружающее пространство казалось одним красочным огромным ковром. Пия остановилась, как завороженная, но денег на покупки больше не было. Верно, видимо, сказала цыганка, что при больших деньгах – и без денег. Чернобородые бухарцы в мохнатых шапках и чалмах зазывали покупателей. На ломаном русском расхваливали свой товар. Дальше шли шубы, полушубки, шапки, татарские бешметы, тулупы и всякая прочая меховая одежда. По стенам висели бурки, всевозможные дохи, от енотовых до собачьих, бобровые и рысьи шапки. Чуть дальше можно было увидеть гроздья рассыпанных на прилавках всяческих валенок: мужские, женские, детские, казанские вышитые нарядные, легкие поярковые чесанки и теплые пимы из овечьей шерсти. Тут же продавались огромные пожарные кошмы, войлоки подседельные и подхомутники.

Пия с трудом протискивалась сквозь толпу народа, с интересом рассматривая многочисленные товары.

От приятного досуга Пию отвлек оклик Федота:

– Олимпия Спиридоновна! Давно тебя ищу! Иван Петрович велел немедля идти ему помогать!

«Старый черт! – подумала Пия. – Вечно у него работа! Не дает даже походить по торжищу». – А вслух с сердцем сказала Федоту: «Ладно, сейчас иду!»

Торговали Елпановы на Ирбитской ярмарке зерном, мясом, кожами, варавиной[116] и льном. С ярмарки везли гвозди, топоры, пилы, листовое железо, серпы, косы и все прочее, необходимое в хозяйстве. Но особенной тяги к торговле, как у его отца, у Ивана Петровича не было, в купечество выйти он не особенно стремился. Он любил простую крестьянскую работу и деревенский бесхитростный быт. Вырученные от продажи выращенной на своем подворье продукции деньги он вкладывал в новые проекты. Пока был жив сын Анфиноген, Иван Петрович старался для него. Когда же не стало наследника, задумался о том, кому достанутся его накопления. Но было уже невозможно, как говорил он сам, остановить вертящееся колесо. Он, пуская в оборот свои деньги, наживал их еще больше. Иван Елпанов многим безземельным и безлошадным батракам давал жилье, одежду и пропитание. К нему шли люди работать в пострадки на сезон и на целый год, а некоторые жили у него десятками лет. Он был спокойнее и покладистее характером своего отца, Петра Васильевича. Рассудительный и правдивый, Иван Петрович нравился работникам. Работники говорили между собой так: «Если уж Елпанов дал за работу такую цену, он не повернется. Хоть сделай ее за день, хоть за час». Под старость, после смерти сына, жены и внучки, он стал намного проще с народом. Да и богатых-то людей во всей округе было таких, как Иван Петрович, не столь уж много.

…Незаметно прошел год со дня смерти Серафимы Ивановны, и Иван Петрович всерьез стал думать о женитьбе. Снохе он решил пока ничего не говорить – знал, что та очень удивится, а уж выбор его не одобрит никак. Между тем Иван Петрович уж давно присмотрел невесту, молодую девушку, почти ровесницу своей внучки.

Тот погожий весенний день Елпанов запомнил навсегда: он со снохой и внучкой сидел за обеденным столом, когда в дом зашли две девки, похожие на нищенок, но вместо того, чтобы просить милостыню, они сказали, что пришли наниматься в работницы – на любую работу, хоть кирпич таскать, хоть куделю чистить, пока не подоспела сенокосная страда. Иван Петрович внимательно рассмотрел обеих. Та, что постарше, невысокая ростом, смуглая, сероглазая, с черными бровями и с такими же волосами, вся как сбитая, понравилась Елпанову сразу.

– Как вас звать-то, красавицы?

– Меня Авдотьей, – бойко сказала младшая.

– А меня – Мариной, – смущаясь, ответила другая.

– Вы сестры, что ли?

– Не, только из одной деревни… Из Вагановой мы.

– Отцы-матери есть?

Дунька, перебивая подружку, сказала:

– У меня отец да мачеха, а у Маринки – ни отца, ни матери, только брат женатый, крестный ее.

Маринка густо покраснела, потупилась, красивые серые глаза стали влажными.

Елпанову стало жаль девчонок. В глубине души шевельнулось отцовское чувство к чужим обездоленным дочерям. Вспомнил внучку свою Катерину. И невесело подумал: «У нашей все было, кажись, одежда, пить и есть, а вот бог веку не дал… А тут сирота. При такой бедности – и такая красивая да гладкая, с румянцем во всю щеку».

– Ну что мне с вами делать, красны девицы? – усмехнулся Елпанов. – Будь по-вашему, придется уж брать вас в работницы, хоть и не ко времени пришли. Разболокайтесь[117] да садитесь обедать с нами, а там обмозгуем, куда вас определить…

За обедом Иван Петрович сказал:

– До сенокоса еще далеко; на разных работах будете… Может, на заимку вас отвезу – скот пасти, коров доить да огород обихаживать, холсты ткать… Умеете ли ткать-то?

– Умеем, умеем, батюшка Иван Петрович! Всему научены – не первый год в строках по чужим людям живем!

– Ладно, нито на заимку я вас и отвезу! Поедете? Там у меня весело! Народу много. Кукушки кукуют, соловьи поют. Ну, конечно, и комарики покусывают.

– Мы согласные, мы не хуже кого другого робим!

– Ишь ты, егоза! На язык-то ты остра, Авдотья, тебе, однако, палец в рот не клади – враз откусишь! Не то что твоя товарка…

Марина опять покраснела до корней волос.

– Ну, девчата! Вот вам пока работа, – кивнул хозяин на большую кучу дров, – тут много, до вечера вам не сложить; кладите, которы полегче, а тяжелые пусть лежат пока – мужики потом сложат!

– Ого! В нашем полку прибыло! – закричал с телеги молодой парень, весь вымазанный кирпичной глиной. Он был одет в посконную рубаху и такие же штаны, на голове красовался рваный картуз. Ничуть не смущаясь своего убогого одеянья, парень остановил лошадь и по-молодецки спрыгнул с телеги, в которую был нагружен кирпич-сырец.

– Чьи же это такие крали? Откуда взялись?!

– Ванька, проезжай живей! Хватит тебе зубы-то скалить! – прервал бойкого парня проезжавший мимо возница.

Паренек быстро перенес свое внимание на работниц, которые таскали и садили кирпич для