Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Здорово, Иван! Ну, как съездили? А Финоген с Карюхой где?

– Финоген вон в возу лежит, занемог он… Беда с нами приключилася, батюшка… утопили мы Карюху-то вместе с возом… в Реже утопили!

– Господи, твоя воля! Да как же это вас угораздило?

– Сам знаешь, в дороге всякое бывает… Аккурат прав ты был намедни: зря мы поехали-то!

Работники спешно выпрягали усталых, взмокших лошадей. Анфиногену помогли встать и повели в дом. Он был настолько слаб, что не мог самостоятельно идти и висел на руках сопровождающих. В доме его раздели и положили в постель под теплое одеяло.

– Речку Бобровку мы, батюшка, переехали удачно, – начал рассказывать за ужином Иван, – и дальше решили зимником ехать. До Режа доехали, смотрим – наледь большая на реке-то. Ну, слез я с возу, пошел передом… Иду, пробую кнутовищем наледь, а она глубоковата! Ну, думаю, да неужто не проедем? Воронуха моя прошла; проехал я – хоть бы что, остальные за мной. А шесть лошадей лед-то подрастоптали, и Финоген решил, видно, стороной проехать, а там то ли прорубь зимой рыбаки выдолбили, то ли весенняя промоина была, да снегом ее припорошило… Фенко вместе с возом и с Карюхой в воду огруз; лошадь бьется в полынье-то, копытами скребет, чтоб выскочить, да где там… Фенко вожжи бросил, на край полыньи выкарабкался, а Карюха с возом на дно пошла… Одели мы Финогена в сухое, что нашлось, но продрог он шибко. Отъехали от Режа с полверсты, наломали сушняку, благо кресало и трут с собой, костер разожгли.

Уж за полночь приехали в Ялунинское, ночевать попросились. Насилу Фенко на печь залез, ночью жар у него поднялся, а утром видим – вовсе худо дело-то… Оставили мы его в Ялунинском, а сами дальше в Алапаиху поехали, думали, отлежится, пока мы ездим. Наказали хозяйке лечить его, денег дали. Фенко и сам говорил: поезжайте, мол, а я полежу дня два-три, на печи прогреюсь, авось и полегчает. Хлеб в Алапаихе продали, загрузились и поехали в обратный путь. В Ялунинском видим – Финоген не то что не поправился, а вроде еще больше расхворался… Одели мы на него тулуп, другим сверху накрыли, так лежа он и ехал всю дорогу. Ну да что уж теперь, дома-то скоро пойдет на поправу. Утре надо баню истопить, после бани-то сразу полегчает, да и нам с дороги помыться надо…

Наутро жарко топили баню и парили Анфиногена, но и после бани тому не полегчало. На пятый день после приезда Анфиноген Елпанов умер.

Горе семьи было неописуемым. Умер единственный наследник и надежда семьи. Как будто неведомый рок навис над семьей. Надломилось, надорвалось в душе у Ивана Петровича. Не было у него больше детей кроме двух внучек – Анфиногеновых дочерей…

«Ну что с них толку? – думал Иван Петрович. – Хоть бы один внук был… Года через два Катюшка взамуж выйдет. Подавай приданое! А толку что? Нам-то от этого не легче! Одни хлопоты да издержки… Все пойдет прахом. А сколько хлопот! Невыносимых, тяжких усилий! Мучились, превозмогали себя на работе и в дорогах! Боже мой! Да знать бы… Ну к чему мы в распутицу потряслись? Жив бы был Анфиноген…»

Но как вновь поднимается нива, кажется, уж совсем вбитая в землю градом, так и человек помаленьку отходит. Среди повседневных забот забывается и большое горе.

Прошло сорок дней после смерти Анфиногена. Весна была хотя и поздней, но теплой. Подошло время сева, и Иван Петрович Елпанов с работниками выехал пахать поле.

Новоявленная икона

Постепенно город Ирбит стал крупным торговым центром Зауралья, известным на всю Российскую империю. Ирбитская ярмарка разрослась и приобрела размах и славу почти такие же, как ярмарка в Нижнем Новгороде. Ярмарочный Ирбит находился на пересечении караванных путей на границе Европы и Азии; товары везли из всех городов империи. Из Сибири шли меха, с Урала – железо, из Ташкента и Бухары – ковры и фрукты. Торговый люд устремился на ярмарку и из-за границы, так что китайские шелка, чай стали не в диковинку.

К сожалению, ярмарка была скоротечна, и с ее окончанием жизнь в городе затихала, доходы купечества и духовенства резко падали, городская казна пустела, а трактиры и гостиницы стояли пустыми. Даже появившиеся в городе небольшие заводишки – винный, пивоваренный – не могли исправить создавшуюся ситуацию.

Духовенство Ирбита нашло выход: с ведома Святейшего Синода во всех церквях во время заутрени и обедни священники стали произносить проповеди о чудесах новоявленной иконы Параскевы Великомученицы. Среди верующих распространились слухи – якобы одной старушке во сне послышался какой-то голос, который повелел ей на утренней заре идти на Кекурскую горку, что за речонкой Арай, и на высокой одиноко стоящей березе взять святую икону.

Старушка на гору не пошла; сон в следующую ночь повторился, но она и на следующий день не пошла. В третью ночь таинственный голос был подобен грому: «Иди, раба Божья Федосья, на юг и на восток до восхода солнца, и придешь ты к горе. Возьми икону с высокого дерева и помести ее в храм. Она явилась вашему народу, чтобы спасти его. Если ослушаешься – вся семья твоя погибнет, а дом сгорит».

Наутро разбудила Федосья внучонка Ванюшку, и пошли они вдвоем к Кекурской горке. Нашли одиноко стоящую ветвистую березу, а на ней – небольшую икону в дорогом окладе. Федосья велела Ванюшке влезть на дерево и снять икону, но икона тут же пропала с глаз, как будто ее и не было… Вернулись они домой ни с чем. На четвертую ночь Федосье таинственный голос велел идти за иконой одной – тайно, чтоб никто не видел, и в дороге не оглядываться. «А отрока Ивана с собой не бери, – внушал голос, – иди одна и забудь все свои немоги…»

На этот раз Федосья исполнила все в точности. Без всякого труда, как когда-то в далеком детстве, старуха залезла на березу и сняла явленную чудотворную икону.

Среди верующего люда ходили слухи, что чудотворная икона явилась в отдаленной глухой деревне; другие судачили, что в самом Ирбите, но явилась не старушке Федосье, а отроку Ивану. Но эта разница не имела совершенно никакого значения. Народ валом повалил в Ирбит в девятую пятницу. Все старались взглянуть на чудотворную икону и исцелить свои недуги. Успех превзошел все ожидания – прибыль была громадна.

На горе, где явилась чудотворная икона, стали