Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

кузнице работы не будет, на заимке и без тебя управятся, а ты весь день находись на строительстве. Следи, чтоб поденщики робили как следует, а то знаю я их: им бы, канальям, все в пень колотить да день проводить. К вечеру мы с матерью домой возвернемся.

– Да как так – на свадьбу ведь едете?!

– Дома дела есть, а на свадьбе гулять есть кому! – сказал как отрезал Петр.

После разговора с сыном вывел из конюшни Гнедка, запряг телегу, в которую погрузил приданое дочери.

– Мать, ты что копошишься? Поехали уж, – поторопил жену Петр.

Когда Петр с Еленой приехали в Юрмич, то жениха с невестой уже не застали. Сгрузили сундуки с приданым и налегке погнали в Белослудскую. К церкви они приехали вовремя. В притворе и на паперти толпился народ. Елпановы, стараясь не обращать на себя внимания, стали потихоньку пробираться в церковь.

Петр шепотом спросил стоящего рядом мужика:

– Это первая пара венчается?

– Да, первая, там еще две, – ответил мужик тоже шепотом.

Марианна с Андреем стояли в дальнем углу. Венчать их должны были в последнюю очередь. Они сразу увидали, что отец с матерью зашли в церковь и ищут их. Молодые подошли к родителям первые. Поклонились в пояс и поздоровались. Одеты они были хоть и не богато, но вполне прилично. На невесте было белое до полу платье, на голове восковые цветы. Жених одет в городской черный костюм и в белую рубашку. Среди пестрой толпы они выглядели нарядно и торжественно.

Елена Александровна с жалостью смотрела на свою дочь. Марианна изменилась за эти дни. Щеки ее ввалились, лицо было болезненно бледным. Грустные глаза выдавали душевные переживания.

Мать шепнула Марианне, что они уже были в Юрмиче, привезли ее приданое и поехали сразу сюда, надеясь догнать их по дороге. Марианна со своим женихом заметно оживились и повеселели, они поняли, что родители Марианны уж наполовину их простили и готовы дать им свое благословение. Марианна была крайне довольна тем, что привезли ее сундуки с одеждой, хоть есть что надеть первое время, ну, а там будет видно. Она прекрасно знала, что вышла в большую семью, где будет и нужда, и голодно порой, но она всей душой любила своего жениха, и это придавало ей силы.

Вот подошла очередь венчаться Андрею и Марианне. Они пали в ноги родителям и те их благословили.

У Елены Александровны от всех пережитых волнений закружилась голова. Она еле держалась на ногах, прислонившись к стене. С трудом дождалась конца венчания, чтобы выйти скорее из церкви на свежий воздух.

Молодые стали упрашивать родителей поехать в Юрмич на свадьбу, но Петр Васильевич наотрез отказался, хотя и пригласил их после свадьбы в гости.

Сразу от церкви Елпановы поехали домой. За всю дорогу не сказано было ни одного слова. Когда приехали в Прядеину, уже стемнело. С юго-западной стороны надвигалась туча, где-то далеко гремел гром. У пожарницы наигрывала гармошка и слышались звонкие девичьи голоса.

Петр слез с телеги, отворил ворота, и добрый выносливый Гнедко зашел во двор. Елена Александровна, с трудом разминая затекшие ноги, слезла с телеги, вошла в дом и, не раздеваясь, легла на кровать. На сердце будто лежал кусок льда и была одна пустота и отрешенность.

Евгения в одной исподней рубахе и юбке, прихрамывая, зашла в горницу:

– Мамонька, что же вы седни-то возвернулись? Не остались гостевать на свадьбе-то? Мы вас ждали завтра к вечеру.

– Иди спи, доченька, занемогла я!

Впервые за время жизни в елпановском доме Елена Александровна не спросила, управлена ли скотина и все ли в порядке в хозяйстве. Ей было все равно. Словно она была не хозяйкой всему, а работницей-поденщицей. С тех пор как Марианна ушла из дому, Елене Александровне опостылел этот мрачный богатый дом…

Обида

Настала горячая пора покоса. К страде деревенские жители давно уже перемололи на мельнице все свое моло́тье[108], запасли муки на всю страду, чтобы не терять на мельнице дорогое страдное время. Елпановские мельницы были временно остановлены: теперь уж до нового урожая не поедут помольщики.

Возле плотины был сложен ошкуренный «красный» лес. Свежие, в два обхвата бревна источали терпкий запах, а под солнцем на свежих срезах выступала янтарная смола.

Летом, в самую жару, предстояло спустить воду из мельничного пруда и поправить, где понадобится, плотину. А пока вода с шумом шла по отводному каналу и, ударяясь в илистое дно, вымывала у плотины омут, который год от года становился все глубже.

По вечерам на закате солнца Елена Александровна выходила на берег и подолгу смотрела в омут, думая о своей жизни и вспоминая Марианну.

Как-то она там – ведь в гости с Андреем к родителям она так и не заехала… В большой многодетной семье Соколовых, поди, после свадьбы и есть-то нечего. Неужто в строк пойдет наниматься дочь моя, да от богатого-то отца?! Вестимо, шибко уж гордые они, Соколовы эти… Да и Марьяна тоже хороша: к чему было самовольничать? Отец как ни скуп, да на лошадь и корову дал бы. Не наличных денег, конечно, но ведь в крестьянстве жить – первое дело лошадь и корова… Тяжело вздохнув, Елена Александровна шла на пологий берег – искать пасущихся гусей.

А на елпановской заимке жизнь не затихала ни днем ни ночью. Пока не погаснет вечерняя заря, работали все – и хозяева, и работники. Далеко был слышен по Осиновке стук молотков и звон отбиваемых кос; бабы заканчивали вечернюю дойку, топили печь, готовили ужин, стряпали хлеб, выкуривали комарье и мошкару из конюшен и домов дымом зажженных еловых и сосновых шишек. Готовились к будущему дню – чтобы подняться чуть свет, когда начнет золотиться первая полоска на востоке, и начать новый трудный день.

Когда вокруг заимки обкосили травы и стало меньше гнуса, Елпановы угнали туда весь свой скот, оставив одну дойную корову, и увезли на заимку работницу Настасью. Жара стояла необыкновенная: овцы, открыв рты, лежали в тени черемух у речки, коровы норовили забрести по брюхо в воду. Мужики в прилипавших к телу рубахах, осыпанные сенной трухой, уметывали стога.

Петр Васильевич по пути с заимки домой не раз сворачивал к обочине поля, мял в ладонях колосок ржи, пробовал на зуб зерно и привычно думал: «Хороша рожь-матушка уродилась – густая да высокая, с полным колосом! А пшеницы недород нынче, знать-то, прихватило ее – вон какая жара несусветная. И колос мелкий, и зерно тощее… Овсы вроде хорошо