Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

и кровь струйками стекала со спины. В лесу надоедливо звенели комары, облепляли лицо и руки. «Проклятое мошкарье! Хоть бы скорее выбраться на елань. И почему я не велел приезжать Ванюхе с телегой, вез бы он меня теперь на телеге, лежал бы пластом, вверх спиной. Понадеялся я на себя, да напрасно», – корил себя Петр. Но когда кто-либо догонял его, он, не показывая вида, крепился; хоть и ехал шагом, но старался крепко и верно сидеть в седле.

Дорога казалась бесконечной. Солнце неистово жарило, поднимая душное марево. Невзирая на знойное пекло, Петра стал бить озноб. Мысли, будто густой кисель, переполняли голову: вот он видит себя маленьким, вспоминает, как тяжело и трудно было им первое время по приезде в Зауралье, как отец надрывался на работе, чтобы хоть как-то прожить. Вспомнил состарившуюся на тяжелой работе раньше времени мать. Услужливая память вытащила из дальних закутков души надежно спрятанные воспоминания о первой любви. «Почему я тогда не женился на Агнишке? Эх, и девка же была, малина! Упустил, – горестно думал Елпанов. – Все променял на богатство. Теперь вот Ванюха женился на этой хромуле, которая в двадцать пять лет хуже старухи. Мельчает наш род. Родитель мой, царство ему небесное, не такой был, не гнался за славой да богатством. А я?! Всю жизнь копил, изнывая на работе. Подал прошение в губернию, чтобы произвели в купечество, а теперь что будет? А если откажут? И все полетит к черту! Ну что же тогда делать?»

Елпанов приехал домой, когда солнце уже садилось за горизонт, бросая на землю прощальный луч.

– Ой, мать, шибко худо мне, готовь теплой воды в корыте, рубаха к спине вся начисто присохла, – еле вымолвил он жене, помогавшей слезть с седла.

После «проучения кнутом» не одну неделю приходил в себя Петр Васильевич. Лежал в малухе с обложенной листьями подорожника спиной. Пил отвары целебных трав.

Поспевал сенокос, шли частые дожди с грозами. Буйно поднимались и начинали цвести травы. Год обещал быть добрым и урожайным, но в Прядеиной, попавшей в немилость к начальству, в этот год сенокос был невеселый. Двадцать семь мужиков сосланы на каторгу, остальные, кто попался под горячую руку урядника, выпороты кнутами. Все мало-мальски знающие лечение травами и наговорами старухи были заняты выхаживанием односельчан. Особо тяжелых лечил Афонька Евдокимов, перенявший от отца знахарство. Было уже два смертных случая. Умер Кронид – сын Антипа Безродного, двадцати двух лет. После порки у него пошел антонов огонь[102]. Второй, уже пожилой мужик, лет под шестьдесят, Обухов Филипп, умер по дороге из Белослудской.

Трудной и долгой была страда этого злосчастного года. Многие мужики с незажившими спинами ездили в поле, но при работе повязки спадали, раны разъедало по́том, рубахи прилипали, мухи, учуяв запах крови, слетались целыми полчищами.

Невесело и тихо стало в деревне, даже в престольный праздник Покров впервые за последние десятки лет не было ни бегов, ни скачек.

Мужики, посовещавшись, написали прошение на имя пермского губернатора, чтобы освободили от каторги бесом попутанных односельчан, и теперь ждали ответа. В церкви служили молебен за здравие угнанных на чужбину людей.

Петр Васильевич, благодаря заботе своих близких, пошел на поправку, но сильно постарел и поседел. Ему было невыносимо стыдно перед односельчанами, перед своими богатыми сватами, даже перед собственной семьей. Душевная рана никак не заживала. В такой просак он попал впервые в жизни. Но он не терял надежды, размышляя долгими бессонными ночами: «Ничего, Елпанова так просто не возьмешь! Дай срок – и снова станут шапки ломать да низко кланяться… Во что бы то ни стало выбьюсь в купечество!»

Депеши из губернии

После зимнего Николы Елпановы собрались в Тагил с хлебным обозом. Все уже было готово к отъезду, груженные мукой возы стояли посреди двора, чтобы назавтра с третьими петухами отправиться в дорогу. Но вечером, уже в сумерках, в Прядеину прискакал нарочный: волостное начальство приказывало срочно явиться вновь избранному деревенскому старосте Прядеину Тимофею Алексеевичу и крестьянину Елпанову Петру Васильевичу.

Ночевал нарочный у Елпановых, а утром чуть свет поехали в волость. Коней, запряженных в легкие кошевки, поторапливали: надо было успеть застать начальство в волостном правлении. Поспели как раз вовремя. Волостной старшина был на месте. Коротко взглянув на вошедших, он буркнул:

– Здорово, прядеинцы! Тут вам сразу две депеши из губернии прислали, – старшина взял в руки два пакета с сургучными печатями: – Видишь, тут написано, что пакеты надо вскрыть волостному старшине в присутствии получателей – стало быть, вот эту депешу в твоем, Елпанов, присутствии…

Он сломал печати, разорвал пакет и стал читать:

«Крестьянину села Прядеино Белослудской волости Камышловского уезда Пермской губернии Елпанову Петру Васильевичу. Посланное вами прошение ноября двадцать третьего числа 1773 года на имя пермского губернатора Вяземского разобрано. Просьбу вашу о зачислении в сословие российского купечества решено отклонить ввиду того, что вы являлись сокрывателем бунтовщиков-пугачевцев. Предупреждаю: прошений такого рода на имя губернатора более не посылать. За самовольную торговлю и перекупку товаров будете наказаны по всей строгости закона».

Волостной старшина кончил читать и взглянул сквозь очки на оторопевшего Елпанова.

– Вот так-то, Петр Васильевич! Волостному уряднику приказано сей документ огласить на сельском сходе в Прядеиной и следить за его исполнением. А урядник… – Он повернулся к старосте. – На днях в деревню к тебе приедет!

Елпанова словно кто обухом по голове ударил… Он почувствовал себя так, будто что-то у него оборвалось внутри, на лбу выступил холодный пот. Ноги стали чужими, ватными, непослушными. Неожиданно накатила смертельная усталость, оглядевшись, он увидел у стены табуретку и поспешил сесть. Второй пакет его интересовал мало, и Петр слушал, как во сне: «…Осуждены справедливо… и обществу взять на поруки преступников в просьбе сей отказать…»

Пожалуй, никогда в последнее время не было так тоскливо и тяжело на душе у Петра Васильевича, даже после жестокой порки в белослудской пожарнице.

«Ладно, – невесело размышлял он, нахлестывая лошадь, – торговлю до поры до времени свернуть придется… Но шалишь, Елпановы в купечество все равно выйдут! Не Петр Васильевич, дак Иван Петрович… Лет через пяток, а то и раньше, Ванюхе подойдет время хлопотать, да уж от своего имени…»

Вернувшийся в Прядеину Петр Васильевич выглядел туча-тучей, даже на сход не пошел, а, сославшись на болезнь, весь вечер пролежал на полатях. А наутро он сразу укатил на заимку. Ехал шагом и думал: «Выходит так, что вся надежда пока у меня на заимку… Ну што я без заимки-то делать