Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Немало сил положили, много кровушки своей пролили мы в Пруссии за семь-то лет, а прусаков энтих все ж таки одолели и столицу – Берлин прозывается – взяли! Куды было деваться Фридриху-то ихнему? За милую душу ключи от города нашим енералам преподнес и мира запросил!

– А как ты, Митрий, мозгуешь, а можа, слыхал на службе, откель он, этот Петр Федорович?

– Не слышно было, откуда он объявился! Да ведь говорил тебе становой на сходе – внук он Петра Первого, значит, и сумлеваться нечего – наследник!

– Само собой, наследник, кто ж еще! Да все оне однем миром мазаны…

– Ладно, будет вам царям кости-то перемывать! – вмешался в разговор совсем дряхлый вояка. – Наше дело сейчас – овины вон сушить да молотить начинать! Царь не придет к нам молотить-то – самим надо!

Не прошло и года с тех пор, как на престол вступил император Петр III, – снова был срочный сельский сход в Прядеиной. Опять приезжало волостное начальство и деревенский староста оповещал народ собираться возле пожарницы. Прядеинцы, не забывшие прошлогодний сход, недоумевали: «Господи, уж не война ли с кем началась?!»

С неба шел теплый, надоедливый осенний бусенец уже целую неделю. Дороги разбухли, вода в лужах покрывалась рябью от налетавшего осеннего задиры ветра-листопада. Из палисадников несло целые охапки сорванных желтых листьев. Они, гонимые ветром, оседали в лужах, прикрывая осеннюю дорожную грязь. Осень в этот год в Зауралье была смошной[94] и теплой, в суслонах хлеб прорастал. Сельские жители еще не все убрали с полей и торопились в поле. Осенний день недолог, а тут еще сход какой-то выдумали.

Становой поднялся на крыльцо пожарницы, вскинул руку, требуя внимания, и толпа смолкла:

– На российский престол взошла государыня Екатерина Алексевна Романова, законная наследница русского престола! Коронование состоялось в Москве. Всё, православные, расходитесь по домам!

В пожарнице мужики собрались еще с раннего вечера, и «сход» затянулся до глубокой ночи.

– Вот тебе, баушка, и Юрьев день – уж короновали!

– А Петр-то Федорович – он помер, что ли?

– Императрица-то, говорят, чужеземка и веры неправославной…

– Постойте, мужики! Кто сказал, что она неправославная? Величается-то по-русски – Катерина Алексевна… У меня у самого бабу Катериной звать, дак чё она – не православная, што ли?!

– И дурак он был, коли на басурманке женился! Своих девок в Расее – хоть пруд пруди! Нет, робята, тут чё-то неясно! Иван-от Антонович скорее бы вырастал да сковырнул ее с престола-то к едрене фене!

– Ой ли, мужики? Говорят, у ей свой сын есь… Знать-то, ему она престол и передаст! А сейчас, раз она единая владычица, как задумает, так и будет. Захочет – всю Расею с потрохами Фридриху отдаст, захочет – за Демидовым Зауралье закрепит…

– Демидову несподручно: главная железна-то руда – как раз под Тагилом…

– Так Демидов тебя и спросил… Опять же, Катерина Алексевна прикажет: переселить деревню Прядеину из Белослудской волости в Тагил. Вот приставят нас к домницам да демидовскими работными людьми сделают – то-то ты волком взвоешь, да и мы с тобой вместе!

– Я думаю, мужики, – вступил в разговор молчавший до этого Антип, – свергнула Катерина с престола мужа, да и держит его за семью запорами где-нибудь в крепости, – после этих слов в пожарнице наступила гробовая тишина и даже старики затаили дыхание, внимательно слушая бывалого солдата. – Там, братцы мои, такие крепостя есть, похуже всякой тюрьмы… Река там большущая, Нева называется, корабли ходят! И слышь-ко, остров на этой реке, Заячий названье ему, дак на этом острове крепость стоит, высоченными стенами обнесена, в середине собор красивый поставлен. Наш полк в этой крепости располагался. Мы жили в казармах, и слыхал я, братцы мои, что под казармами этими какие-то узники томятся, даже, говорят, сановные особы и придворные, которые за что-то в немилось попали. Стража там особая…

– И ты, Антип, стражником, чё ли, был? – недоверчиво спросил кто-то из мужиков.

– Нет, мы день и ночь Питер охраняли, не покажется ли из-за моря неприятель.

– Ну и как, показался неприятель-то?

– Как сказать, Фридрих-то не из-за моря, а сушей пошел. Нас из Питера-то сразу погнали в Малороссию, их гетману помогать от прусаков отбиваться. – Антип на минуту умолк, вспоминая о тяжелой солдатской доле, вздохнул: – Человек на мученье на землю приходит, а остальное время за грехи в огне горит. Вот и царям, видно, тоже несладко. Был царем Петр Федорович, прошло полгода – и не стало Петра Федоровича нигде, как корова языком слизнула. Даже становой с урядником ничё не говорят, видно, тоже не знают, а где уж нам, простым людям, знать. Теперь Катерина присягу приняла, через полгода, может, и ее кто сковырнет… Не копай другому яму, сам падешь…

– А ты, дядя Антип, видал императрицу Елизавету Петровну?

– Царский выезд видеть приходилось, когда в Петропавловский собор она приезжала к обедне. Я тогда при пушках находился. На крепостном валу. Там звозы сделаны, запросто пушки на стены выкатываются при надобности…

– Так саму-то видал?

– Нет, не довелось, – нехотя признался рассказчик, – ехала она в закрытой карете. Рядом-то обережных тьма-тьмущая и впереди, и по бокам, и сзади. Где же тут разглядишь?!

– А еще что ты видел в Питере, когда служил?

– Ну, что вам рассказать… Город строится, в центре дома каменные огроменные, а по окраинам грязь непролазная, потому что весь он на болотах стоит, на реках да на речушках, воды чересчур много. Ветер часто с моря дует – сырость и холод приносит. Комарье, лихорадка, чахотка голимая…

До самой ночи сидели в пожарнице деревенские мужики, слушая выдуманные и невыдуманные истории.

Жены встречали их с руганью:

– И чё тебе далась эта пожарница! Ни один вечер дома не посидит, совсем обленился и одурел, уж с полдня стал туда убегать! Никакого тебе дела нет! Ты погляди, Кичиги-то где, вторая половина ночи пошла, а ты все еще спать не ложился, а утром ведь молотить надо!

Так шел год за годом. В Прядеиной уже насчитывалось более трехсот дворов. Эти годы были более-менее благополучными. Не приключалось голода, больших пожаров и эпидемий. Люди стали жить лучше. Многие строили новые дома, отделяли своих женатых сыновей. Село настолько разрослось, что одному старосте и полицейскому управлять стало трудно.

На сходе 1773 года решили разделить село на сотни, чтобы каждая сотня выбирала своего старосту и полицейского, следила за состоянием мостов, дорог и выгона. Зареченская сотня выбирала свое начальство, а Одинская сотня – свое. Остальная часть села, начиная от пожарницы и до