Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Долго сидел молча старый солдат, подперев обеими руками седеющую голову, вперив уже сухие, немигающие глаза в замызганную столешницу.

«Лучше бы до смерти меня убило то неприятельское ядро… Чего ради стоило столько добираться до дому? Как теперь жить, что делать? Голову приклонить и то толком еще не знаешь где…»

Степан сидел напротив, часто шмыгая красным курносым носом, пьяненьким говорком успокаивал:

– Да ты, Антипушка, не горюй шибко-то! Знаешь ведь: судьбу не обойдешь, не объедешь… Видит бог, не хотел я говорить тебе все это, огорчать тебя…

Антип смахнул навернувшуюся слезу и твердым голосом сказал:

– Спасибо и за такую весть, Степа… Пусть уж будет горькая, но правда! Пойдем, на воздухе посидим…

Земляки вышли, сели в холодке на березовые чурбаки. Антип достал глиняную трубочку и стал набивать ее табаком.

– Смотрикось – эко диво! – по-бабьи хлопнул себя по бедрам Степан. – Так ты, брат, и табак курить на службе выучился!

– Уж успел привыкнуть я к табаку, Степа… Думал, вот когда возвернусь домой – брошу это зелье. Ан нет, теперь, пожалуй, оно одно и будет утешением…

– Да ты, Антип, нестарый пока… приедешь домой – глядишь, и женишься еще, семью заведешь!

– Ну, это ты брось, я же старый солдат-калека на деревяшке, да притом еще и табашник, – кто за меня пойдет, нищая старуха разве что!

– Еще как пойдет, Антипушка! Любая баба-вдова, а то и девка – оне служивых-то очень даже уважают!

– Ну-ну, хватит тебе соловья баснями кормить! Лучше пошли, нето, на твою фатеру – запрягать, да поедем скорее: с твоей легкой руки-то мне уж и не терпится ехать, глянуть на родное пепелище. Хоть к пустой избушке да надо ехать! Были у меня, правда, такие мыслишки – тут, в слободе, остаться. Да ведь я здесь, без ноги-то, тоже не больно кому и нужен буду, а в деревне, может, для меня какое ни на есть дело найдется… А не найдется, дак недолго и уехать: ведь голому собраться – только подпоясаться!

Так, за разговором, они пришли на подворье слободского знакомого Степана. Степанова кобыленка стояла под навесом, понурив голову; она была настолько худа и стара, что ребра и хребет у нее так и выпирали наружу.

Антип посмотрел на нее и присвистнул. Потом, не желая ненароком обидеть земляка, осторожно проговорил:

– Да, Степа, старовата твоя кобылка… У ее, поди, уж ни одного зуба нету?

– Да на ее век хватит еще!

– А сколь ей годков-то, не знаешь?

– Да двадцать-то уж с гаком прожила…

– Пора, Степушка, тебе коня помоложе заводить…

– Да знаю, брат, знаю! А невезучий я на лошадей-то… В позапрошлом годе меринок-трехлеток изгинул от сибирки – такая поветря у нас была, не приведи господь, лошадей и скота пало бесчетно! А в прошлом годе тесть мой, жалеючи, отдал нам с женой в долг жеребенка-сеголетка; к осени справный конишка выходился, дак в Кривели волки сожрали… Шибко тяжелая жизнь в деревне пошла – что ни год, дак опять недород. Свово хлебу-то до нови все не хватает. Два сына, три дочери у меня, и все таперича в строках живут; последнюю, Глашку, по седьмому году в няньки пришлось отдать. До первого снопа ржи еще ждать да ждать, а хлеба-то и сейчас уж нету…

Они ехали шагом; дрянная Степанова тележонка убаюкивающее поскрипывала. Выехали на тракт, вот уже скрылись из виду последние слободские домишки, впереди распростерлись бесконечные поля, перелески и колки. По правую сторону большака – поля далеко к окоёму, до самой Пушкаревой горы. По левую, за мелководной речушкой Арай, насколько хватал глаз шли заливные луга, покосы и пастбища Ирбитской слободы.

Миновали маленькую, десятка в полтора домишек, деревеньку Ерзовку; чуть поодаль возвышалась белая глиняная гора Ерзовская. Отсюда начинался дремучий лес.

Дорога полого пошла в гору, и Степан слез с телеги. Антип тоже хотел было слезть и пойти пешком.

– А ты сиди, сиди, служивый! – обернулся к нему Степан. – Я ведь ноги только поразмять слез. Кобыла у меня, хоть ни видом, ни годом не вышла, а приемистая! Тыщи верст уж исходила, раньше-то на ей и в дальнюю дорогу, на заводы езживали.

Поднялись в гору, пахнуло лесом, ароматом трав, поспевающей земляники и придорожной полынки. Антип с упоением вдыхал знакомые с детства запахи родной земли, и взору открывались картины одна прекраснее другой. В вышине чистого весеннего неба пел жаворонок, разноголосый птичий хор возобновил свои песни после дневной жары, в перелесках гудели мохнатые шмели, перелетая с цветка на цветок. Позванивали комары, лошаденка отфыркивалась, мотала головой и махала хвостом. Антип достал кресало, трубку набил табаком и стал высекать огонь. Вот ужо я вас дымом, сразу улетите, не поглянется.

– У вас, Степа, в деревне-то, поди, не курят табак-то? – затягиваясь, спросил Антип.

– Да как не курят, есть и у нас табашники-то. Повсеместно стали появляться. Солдаты со службы принесли, а тут и свои стали, покуривают, а дома ни-ни, бабы шибко ругаются. Вот, к примеру, моя Наталья: хоть полштофа выпей – так не ругается, как за табак, не смей, говорит, дьявольское зелье сопать. А я раз попробовал, затянулся, фу-ты, ну-ты, лапти гнуты! Чуть не умер, не идет он мне, чуть не задох. Едва прокашлялся, больше в рот не беру с тех пор. Видно, кому как.

Местность пошла ровной, и Степан больше не слезал с телеги. Уже вечерело. Когда проезжали Знаменское, у колодца напоили лошадь и напились сами.

– Ночевать нам, что ли, здесь? Двадцать верст проехали, кобыла притомилась… – раздумчиво сказал Степан.

– Мне все равно – что здесь, что в поле ночевать, – ответил Антип, – время летнее, дождя нет… В поле даже лучше: лошадь наестся, мы костер запалим, комарье отгонять начнем!

– А огня-то для кострища где возьмем?

– Забыл ты, что ли, как я трубку закуривал? – усмехнулся Антип. – У старого солдата завсегда огонь в кармане! – похлопал он себя по штанам. – Тут тебе кресало, кремень да трут сухой – и пали себе костер, какой любо…

На ночлег остановились у безымянной речушки, наломали сушняку, и Антип разложил костер. Пока огонь разгорался, он с берега притащил к костру большую охапку ивовых прутьев; взял пучок и начал свивать гибкие ивовые ветки.

– Глянь-кось, а ловок ты морду[90] плести! Да где ее поставишь-то, воды здеся – воробью по колено!

– А поставим, и к утру рыба зайдет, дак еще ушицы похлебаем с тобой!

– Ха, да уж кака тут рыба? Рази пескари одне, дак