Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Смелый он дюже! Да и чудной какой-то! Сказывают, архиерея встречал, дак на колоколах «Камаринскую» стал наигрывать!

– Да ну, неужто?

– Правду говорят!

– Ну и что ему было?

– Епитимью на его архиерей наложил – сорок поклонов.

– Ну, это еще ладно! Видно, архиерей-то добрый попался.

Дед Панкрат, сторож слободского сада, стал разгонять молодежь:

– Эй! Вы! Хватит околачиваться здесь! Отблаговестили уж к вечерне! Идите теперь в церковь.

– Успеем, дедко, в церковь-то! Мы еще не много нагрешили! – выкрикнул из толпы чубастый парень в белой вышитой рубахе.

– Поватлай[86] мне тут еще, охальник! Вдругорядь совсем вас пускать не буду, поганцы, – грозя пальцем, ворчал Панкрат.

– Ладно, дедо, не ругайся, мы сейчас прямо в церкву бегом! Успеем еще, вечерня долго не начнется.

– Да видно по твоей роже, как ты туда торопишься!

– Всё! Дедко, не ругайся! Уходим…

Над слободой опустилась ночь, по-летнему душная, где-то далеко из-за горизонта ползет лохматая туча, погремливает гром. Сторож Панкрат, кряхтя, затворяет ворота, тихо приговаривая: «Слава те господи, прошел праздник Петров день. Сейчас Ильина ждать надо. Ох, и надоедают же мне эти пьяные купчишки, паскудят, поганцы, много, ломают, цветы рвут, а чё им скажешь? Простому бы человеку сказал, а им что, они богатые»…

…Соломии пошел сорок шестой год. Давно вышла замуж и родила двоих детей дочь Дарья, а Соломия все еще была красива, хотя красота заметно стала увядать, около глаз появились мелкие морщинки, когда-то прекрасные черные волосы поседели и поредели. Она уже больше не выставляла их напоказ, как прежде, а затягивала в тугой узел на затылке и покрывала цветным или белым платочком.

Приветливую и разговорчивую красавицу Соломию хуторяне не любили и называли колдуньей. Одна соседка даже божилась, что как-то зашла к Соломии попросить накваски для ржаной квашни и увидела, что Соломия со свечой сидит в голбце. Когда соседка окликнула ее, Соломия, бледная, как смерть, выскочила из голбца, наскоро захлопнув западню.

Словоохотливая соседка в тот же день побежала к своей куме поделиться новостями и еще с порога начала тараторить:

– Кума Степанида! Чё я видела! По всему видать, Соломия с нечистой силой связана! Я зашла к ним в дом-то, а Соломия со свечкой в голбце сидит! Как меня увидала, так вся от страху затряслась! В лице-то ни кровинки. Только шары коровьи на меня уставила и глядит. Не иначе змия огненного она в голбце-то кормила али с нечистой силой совет имела. Вон бабка Тимиха говорила намедни, я слышала. Вышла я, говорит, ночью на улицу до ветру, и летит по небу-то прематерый огненной змий, дак я так напугалась – и скорее в избу. И летел он в их сторону, как есть к Куликам. Да и куда же ему лететь дальше-то, в поле, что ли, али в лес? Вестимо, к Куликам.

– Ну, змий-от широко летает. По всем деревням, хуторам, да и в слободу, пожалуй, слетает, чё ему двадцать-то верст, такой погани. – В подтверждение своих слов Степанида уверенным жестом показала на небо. – Все это от нас самих зависит, от хозяек, на ночь двери не бласловясь[87] закрываем. Всё торопимся… Все горшки, кринки со сметаной, маслом и молоком надо закрывать с молитвой. А деньги али одежду – тем более. Где все добром да бласловясь закрыто, огненному змию и делать нечего, он тот дом далеко стороной облетит.

До поздней ночи сидели две кумушки и толковали, что к Куликовым непременно таскает богатство огненный змий. До хрипоты спорили, кто же его выпарил? Одна кума настойчиво уверяла, что, кто выпарит огненного змия из петушьего яйца, того скособочит на всю жизнь, так до смерти он и будет ходить кособоким.

– А у них вить кособоких-то никого нету, – хлопая руками по коленям, приговаривала Степанида.

– А бабка-то, мать их, самая что ни на есть колдунья была, говорят, целую неделю умирала и все не могла умереть, пока над ней потолочину не вынули. Ох, говорят, умирала страшно! Не приведи бог никому видеть! Долго лежала недвижима, а как умирать стала, так забегала по избе. Всю Пашину-то семью перепугала. Вон, Ефросинья-то у их, говорят, колдовством была взята за Пашу и всю жизнь живет мучится. Бьет он ее пьяный-то, нарожала вон сколь, мученица, одним словом; теперь и сынки такие же, как отец. Известное дело, сын в отца, отец во пса…

После царевой службы

Весенним погожим днем 1758 года, перед самой Троицей, возвращался с царевой службы старый солдат Антип Шихов.

Из родной деревни Прядеиной он уходил безусым рекрутом и пятнадцать лет не имел ни весточки с родины – Антип и сам был неграмотный, да и все родные тоже.

Долго пробирался он из далекой чужой земли на родину: и за казенный счет, и на попутных подводах, а больше всего – пешком, рядом с тележной оглоблей, даром что одна нога деревянная, по колено неприятельским ядром оторвало.

Списанный вчистую с военной службы, Антип хлебнул лиха, пока добрался до Екатеринбурга. С этого города на реке Исети он понемногу начал узнавать знакомые места: еще до солдатчины, молодым парнем, бывал здесь, нанимаясь в обозы, шедшие в Екатеринбург, Нижний Тагил, Полевской и Алапаиху – уже тогда богатеи Елпановы, и Прядеины, и зажиточные прядеинские мужики приторговывали на заводах хлебом, мясом, льном и пенькой.

За долгую дорогу домой отставной солдат не раз перебрал в памяти всю свою жизнь. Особенно отчетливо ему почему-то вспоминалось его безрадостное детство. Отец, простудившись в дальней поездке, слег. Больного то и дело одолевал какой-то сухой, надсадный кашель; по утрам он с трудом подымался на ноги. Домашние с нетерпением ждали весны – авось полегчает, но тот день ото дня таял. К Троице, когда поспели первые ягоды, Антип с братом Евдолькой бегали в лес и приносили полные туески.

Совали ягоды горстями в холодные руки отца:

– На, тятя! Хоть землянки[88] вволю поешь…

Отец долго глядел на сыновей провалившимися глазами и улыбался слабо и вымученно:

– Вы сами лучше ешьте, ребята… Вы растете, вам ягода-то нужнее…

Потом перед мысленным взором Антипа появился отец – уже на лавке под образами, накрытый белой холстиной; затянувшееся не ко времени летнее ненастье: дождь косыми струями бьет в маленькие оконца их ветхой покосившейся избушки. Назавтра отца хоронили. Дождь так и не прекратился, и они, промокшие насквозь, грязные и босоногие, стояли у края могилы, куда потоками устремлялась дождевая