Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

вода, земля уже полностью насытилась ею и больше не могла впитать в себя. Народу на кладбище было мало. Понурая клячонка с телегой, на которой привезли гроб, стояла в стороне, привязанная к чьей-то оградке, и пыталась ухватить губами посаженную чьей-то заботливой рукой сирень. С той поры и началось у Антипа тяжелое, безрадостное сиротское детство.

Брату Евдольке в детстве пришлось тяжелее: он был на два года старше Антипа, так что мать первым отдавала его в подпаски и в борноволоки, а потом – и в строк на всю страду. Следом Антип шел, робил в строках сызмальства до самой солдатчины.

Вспомнил служивый и свою первую любовь, Лизу Кряжеву. Не хотел Антип понапрасну морочить девушке голову: знал, что через год-полтора придется ему идти в солдаты. Кому еще на цареву-то службу идти – не Петьке же Елпанову! А Елпанов-отец сильно богат был; он бы запросто нашел для сына наемщика, чтоб того в солдаты забрили, да того и так не взяли бы, поскольку один сын – Петька-то.

Помнил, как в день отъезда на службу причитала мать, теребя изробленными, худыми руками заплатанную рубашку. Полный грусти взгляд любимой девушки. Печальные провожальные песни. Вся деревня пришла на проводы, рекрутов провожали много, с одной Прядеиной уходило в солдаты около двадцати человек, но вместе служить не довелось ни с кем. Нелегкая солдатская судьба разбросала всех односельчан в разные полки, роты и города.

Но как бы ни был долог и труден путь до дому, вот уже старый солдат Антип Шихов на одной деревянной ноге ходит по базару в Ирбитской слободе. По случаю воскресенья народишко на базаре есть: пары пахать по деревням уже закончили, а сенокос еще не начался.

Ирбитскую слободу Антип поначалу и не признал: за пятнадцать лет она сильно изменилась – появилось много двух- и трехэтажных каменных домов с торговыми лавками и магазинами, видать, богатело ирбитское купечество. Вниз и вверх по Нице сновали баржи и пароходы; люди на пристанях грузили и разгружали товары, копошась, как муравьи.

Базар тоже заметно вырос, и даже в будний день народу было много. Антип вдруг услышал: «Налетай, подешевело! Подходи, покупай, мясо – первый сорт!»

Мужичишко со свалявшейся козлиной бороденкой, в замызганном порыжелом картузе с переломленным козырьком продавал тощую баранину и двух потрошеных куриц. Антип остановился, припоминая, где и когда он мог видеть это курносое лицо и белесые глаза. Да и голос вроде знакомый…

Мужик заметил его:

– Чё смотришь, служивый? Подходи, покупай – не мясо, а объедение, сам бы ел, да денег надо!

Антип подошел поближе:

– Хозяин, скажись, из какой ты деревни? Вроде где-то я тебя раньше видел…

– Дальний я, слышь, отседова не видать! Ты лучше мяса купи у меня!

Мужичишко был самый неказистый, но, как видно, за словом в карман не лез.

– Нет, ты не шути, хозяин, где-то я тебя видел, только вроде давно!

– А может, и видел, гора с горой не сходится, а человек с человеком завсегда может! Мир, он хоть и велик, а тесен! Постой, уж не прядеинский ли ты Шихов… забыл, как звать-то… А я – из Харловой! Может, припоминаешь Степку Кочурина, дак вот он я! А ты здорово изменился, служивый!

– Как не измениться? Пятнадцать лет отдубасил, теперь вот домой иду, вчистую списали, видишь – нога-то деревянная… Не годен стал к военной службе. Да ведь и работник-то я теперь никуда не гожий…

– Не кручинься, служивый, в деревне всякому дело найдется! До дому, значит, добираешься? Не был еще в своей деревне?

– Нет, не был! Только вчера вечером в слободу прибыл, сейчас подводу ищу – ехать в Прядеину. Кабы обе свои ноги были, я уж подбегал бы к родной-то деревне, а на казенной-то ноге далеко не ускачешь…

– Это уж так… Ну, иди, служивый, отдыхай где-нито в холодке, пока я мясо не продам: не везти же мне его обратно, и так уже третьи сутки пошли – еще в дороге протухнет! А деньги нужны во как! – Мужик чиркнул ребром ладони по тощей жилистой шее. – В волости подать требуют, вынь да положь! А где денег возьмешь, ежели о прошлом годе недород случился, неужто я бы последнюю овечку да куричешек резал?!

Антипу не терпелось расспросить говорливого мужика о своей деревне, о родных и знакомых: раз харловский мужик его, Антипа, признал, значит, и брата Евдолая, поди, знает. А может, и мать еще жива?

Тут к мужику подошли покупатели, и Антип отошел в сторону. Усевшись в тени за стеной какой-то мелочной лавчонки, достал глиняную трубочку, набил табаком, добыл кресалом[89] огня и закурил.

Курить табак зауралец Антип научился на военной службе, еще в турецкую кампанию. Теперь, глядя на дымок из трубки, он горестно размышлял: «Не красно, видать, житье в деревне, коли до такой бедности народ дошел… Где это видано, чтобы человек под Троицу овцу стал колоть?! Держал бы ее на подножном корме, так по осени и мясо, и приплод был бы. Видно, дошел мужик до крайности – и подать заплатить нечем. А одет-то в какую рвань! Господи, когда же в Расее народ жить по-человечьи будет…»

Опираясь о стенку лавчонки, он встал, выколотил пепел из трубки, сунул ее в карман и пошел глядеть, как идет торговля у его нового знакомца.

Тот препирался с покупателем:

– Ты православный али басурманин какой?! Креста на тебе нету… Да это же грабеж средь бела дня – такую цену давать, такой цены я и не слыхивал!

– Не слыхивал, дак слушай, какую я тебе сказал, и ни полушкой больше! – Детина с подстриженной бородкой, в кумачовой рубахе и в жилете, видать, приказчик, плутовским взглядом окинул продавца. – Ну-с, дело хозяйское! Только завтра товаришко твой и собаки жрать не станут. Мяса-то вон везут – пруд пруди, ледники все свежатиной забиты. А я бы сегодня у тебя все оптом купил!

– Ну дак прибавь хоть на бедность-то мою сколь-нибудь!

– Сказано – нет! Смотри, проквасишь мясо-то, да сам и выбросишь!

– Ну, будь по-твоему! Бери уж… Задарма, считай…

Приказчик, отдав деньги, насмешливо-издевательски поклонился:

– До свиданьица! Деньги будут – милости прошу заходить в наше заведение! Трактир «Магнит» – он всех манит!

Мужик смачно плюнул, сунул под картуз деньги и зло поглядел вслед приказчику белесыми глазами:

– Дак вот ты для кого старался, собачий сын! Ну черт с тобой, подавись! Хотел косушку опрокинуть, да денег-то уж шибко мало… А, была не была! Все равно Наталья ругаться зачнет, что на подать