Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Постой, – удивился Антип, – а лошадь твоя где?

– Лошадь-то? А чё ей тут на такой жарище стоять – на фатере она, под крышей, и корм у ее есть. У меня тут в слободе хозяин знакомый живет…

– А мясо-то продажное ты на себе, что ли, принес?

– На лошади привез, а потом хозяйский сынишка лошадь-то домой отвел. Я, брат, ее берегу, жалею, одна она у меня в житье, и в годах уж, так что я езжу шагом да потихоньку – хоть тверезый, хоть под мухой, ты уж, служивый, не обессудь! Пошли, может, в трахтире и еще кого-нибудь из ваших прядеинцев найдем…

Забегаловка, в которую зашли Антип со Степаном, была до того убогой и грязной, что через закопченные окна с решетками едва проникал солнечный свет. В полумраке с трудом можно было различить грязные некрашеные столики и стойку, где за буфетом стояла толстая, в грязном засаленном переднике, усатая баба, похожая на мужика. Увидев новых посетителей, она встрепенулась и хриплым пропитым голосом проорала на кухню: «Эй вы, лентюхи, Дунька, Апроська! Где вы запропастились? Посетители пришли, обедать желают!»

Степан заказал щей и каши себе и Антипу, выпили по стакашку вина за прибытие солдата в родные места.

– Ну, уж раз ты признал меня, Степан, своим земляком, – сказал Антип, когда они покончили со щами из квашеной капусты и кашей, – давай рассказывай все по порядку, что в Прядеиной было за пятнадцать-то лет, кто умер, кто когда женился-крестился…

– Пятнадцать лет, говоришь, дома не был? Да… немало, значит, воды в нашей Кирге утекло…

– Вот ты, Степа, мне и расскажи про наших-то, как они? Живы-здоровы?

– Вот доберешься до Прядеиной – тебе как есть все обскажут… А я ничё не знаю, я ведь харловский, за семь верст живу от вашей деревни, где мне про всех-то знать?

«Что-то он недоговаривает, землячок-то мой», – мелькнула у Антипа тревожная мысль. Но вслух он сказал:

– Далеко ли, Степушка, семь-то верст? Помню, раньше вы, харловские, все время ездили к нам в Прядеину – на мельницу к Обухову Северьяну…

– Давно сгорела обуховская-то мельница…

– Как же теперь в деревне – мельницы нет, что ли?

– Как нет – есть! Да не одна, а две – и ветряк, и водянка!

– Вот как, а хозяева-то кто?

– Мельницы две, а хозяин один – Петруха Елпанов…

– Ты гляди, чё деется: вовсю развернулись Елпановы! А отец-то Петрухи, Василий Иванович, живой ли?

– Живой! Только полный хозяин всему – давно уж Петро. Он не только мельницами владеет – торговлю поставил на широкую ногу, с заводами торгует хлебом, мясом, льном, коноплей. С заводов домой пилы, топоры, гвозди, подковы везет… Да, котелок у него варит не хуже губернаторского. Лет через десяток, гляди, и в купечество вылезет! Одна заимка сколь ему доходу приносит. Целый хутор у него там настроен, работников уйма живет. В неурожайные годы нам всем – беда, а ему хоть бы что, у него завсегда хлеб есть старый, а значит, и работники завсегда найдутся. Сколь из одного хлеба на него работает в голодные-то годы… Он хитрован мужик-то – Петруха Елпанов!

– Ладно, Степа, про Елпановых – потом. Расскажи лучше про мою родню прядеинскую!

И Антип заказал еще по стакану сивухи. Расторопная молодайка мигом принесла два стакана и миску соленых огурцов.

– Давай, Степушка, выпьем за встречу – ведь я тебя первого своего земляка встретил!

Степан выпил, закусил дрянным прошлогодним огурцом, и на его белесые, с красными веками глаза навернулись слезы. Он заметно пьянел, Антип – тоже.

– Ну, землячок, говори все как есть. Неужто ты мово брата Евдолая не видал все пятнадцать лет? Говори начистоту, не томи душу! Опять он, наверно, в строке?

– Нет, Антипушка, не в строке Евдолай! Уж теперь-то он из вольных вольный…

– Да договаривай, черт тебя дери!

– Крепись, служивый… Все скажу-расскажу как на духу, ничё не потаю… Нет уж в живых Евдолая…

– Как – нет в живых?! – Старый солдат, от неожиданности опрокинув пустые стаканы, закрыл лицо руками, и меж пальцами покатилась слезы.

– Ты уж прости меня, Антип… Не хотел я тебе говорить про это, язык на худую весть не поворачивался… да видно, ничё не поделаешь – придется… Случился в нашей округе уж шибко тяжелый год, тут тебе и голод, и поветря ходила заразы страшной – тифом прозывается. Люди мерли, как мухи – что ни день, то покойник! Перво-наперво в вашей Прядеиной зачалось, потом в Галишеву перекинулось, да и нас поветря не миновала. В тот тифозный год и помер Евдолай…

– А жена его, сын – они-то где?

– Жена померла тогда же, чуть ли не на одном месяце с ним. А дитё у их, видно, еще раньше умерло. Изба-то стоит теперь заколоченная – тебя вот, значит, дождалась…

– А мать-то моя жива ли?

– Да бабка Матрена долго еще жила… Лет пять как умерла.

– Это… как же она жила, одна-то?

– А как другие крещеные живут, так и она жила. Пока силы оставались, робила кое-как, последние годы по миру по деревням ходила и в нашу деревню забредала. Ее все у нас знали, все говорили: вон бабка Матрена с клюкой идет – у ее сын Антип в солдатах. Все тебя ждала, да не дождалась вот… А избушка-то стоит, соседи за ей присматривают. Намеднись ехал, видел – вроде все в порядке. Я часто в Прядеину-то езжу к свату, о прошлом годе дочь в вашу деревню взамуж отдал, за сына Спицина Варсонофия.

– Погоди, Степан, ты, никак, что-то путаешь! Перед тем как в солдаты меня забрили, у нас дом был пятистенный, прируб прирубили, избу с горницей сделали мы с братом, а ты говоришь – избушка…

– Ох, да тут, как ты ушел на службу, беда за бедой, как горох из худого мешка, посыпалась! И пожар был: вчистую полдеревни выгорело, а народ-то весь в поле был… Евдолай-то ведь сызнова строился. Избу эту поставил, значит, а жить-то ему в ней не довелось уж…

Антип заказал еще два стакана сивухи.

– Давай, Степа, помянем моих покойных родных да пойдем отседа… Не могу я… на душе больно муторно. Знать-то, не поеду я теперь в Прядеину – ни к чему былое ворошить, останусь-ка я тут, в слободе!

– Ты никак сдурел, Антип? Как это ты в родну деревню не поедешь?! Хоть на кладбище сходишь, на могилки родичей своих…