Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Старший Казанцев с вечера проверил все запоры, спустил с цепи огромных псов и с чувством выполненного долга пошел в свою комнату. Перед тем как лечь спать, он положил под подушку шкатулку с золотыми деньгами и драгоценностями.

Спал он, по-стариковски, по ночам очень чутко. Но в эту ночь он не слышал ничего и не проснулся, как обычно, от шума во дворе, когда под утро приехали из гостей сильно подвыпившие сын и сноха. За всю ночь и за все утро соседи не слышали ни одного звука из усадьбы Казанцевых. Время уже подходило к обеду, но в доме стояла тишина. В хлевах мычали недоеные и некормленые коровы, ржали голодные лошади.

Соседский дворник первый обратил на это внимание. После уборки снега, зайдя в дом и отряхивая с шапки и валенок снег, он пожаловался кухаркам: «Бог дал снежку на Новый-то год. Я уж везде дорожки подмел, а у соседей чё-то никто даже и снег не выходит огребать. Где же у них Захарович-то? Отпущен, что ли? Ну сами-то хозяева с перепою, наверно, спят еще, а прислуга-то где же? Не может того быть, чтобы все еще дрыхли. Пойду, погляжу ишо».

Через некоторое время насмерть перепуганный дворник прибежал на кухню и закричал: «Батюшки святы! Захарович в сторожке-то неживой, со связанными руками лежит!» Через считаные секунды весь дом был на ногах.

Вскоре вызвали полицию, и у ворот дома Казанцевых собралась целая толпа зевак. Прибывшие на место происшествия урядник и полицейский разгоняли толпу: «И чё вы тут не видали? Прошу разойтись!» Развязали дворника Захаровича. Он был жив, только крепко спал, и для того чтобы разбудить его, урядник несколько раз шлепнул дворника ладонью по щекам. Как потом оказалось, все в доме, включая слуг и хозяев, крепко спали, усыпленные каким-то неведомым снотворным зельем.

Вскоре появился доктор, пожилой человек с бородкой клинышком; порывшись в своем потрепанном саквояже, он достал из него какие-то склянки и с озабоченным видом отправился приводить в чувство пострадавших.

Во всех комнатах, а особенно в спальне старика, стоял какой-то сладковатый, тошнотворный запах неведомого зелья. Доктор сказал, что это, должно быть, бухарский снотворный порошок, который привезли купцы и продали в недобрые руки грабителей.

Но как бы то ни было, грабители в доме купца Казанцева действовали, по всему видать, смело и уверенно, не оставив никаких следов. Не проявляя поспешности, они забрали все, что им было нужно.

Шкатулка, вытащенная из-под головы старика, валялась пустой под кроватью, комод был открыт и все деньги из него взяты, остались только векселя и долговые расписки.

Грабители побывали во всех комнатах, тщательно проверив содержимое сундуков, шкафов и даже карманов хозяйской одежды.

Жена Ивана Осиповича перед сном сняла с себя все украшения и положила их на туалетный столик в красивую шкатулочку. В этот вечер, собираясь ехать в гости, она надела золотые дутые серьги, дорогое колье, два золотых перстня, красивый с изумрудом суперик[84] и золотой браслет. Неповрежденная шкатулочка так и стояла на своем обычном месте, а драгоценностей в ней не было. Как не было и парчового платья, которое она повесила на стул, и даже новеньких лакированных туфелек, в которых она ездила в гости. У самого Ивана Осиповича пропал камзол с золотой цепочкой и часами, брелок с бриллиантом и лакированные сапоги.

Шло следствие, и несмотря на праздник, вся полиция была на ногах. Урядник допросил всех, вызывая по одному, стараясь разобраться в этом сложном и запутанном деле.

Дворник уверял, что в сторожку зашли двое ряженых, напали на него, связали, поднесли к носу остро пахнущую тряпку, отчего он стал задыхаться, хотел крикнуть, но они зажали рот, и он потерял сознание.

– У меня и чичас, ваше благородь, в голове будто черти горох молотят, башка, как с перепою, и память отшибло. Ох! Думал уж, помру! А видит бог! Ни капли вина в рот не брал, – божился Захарович.

– А не помнишь ли ты, Мокей Захарович, какие они, ряженые-то, были? – Урядник, видя тяжелое состояние своего подследственного, не кричал на него, а старался все выспросить потихоньку.

– Господи! Да на Новый-то год сколько их ездит и бегает, всяких страхолюдных рож понаделают, и эти такие же, у одного, помню, борода мочальная, шапка белая мохнатая, заячья, что ли… Другой бабой одет был, вроде цыганки в красной юбке, и рожа закрыта черной файшонкой[85].

– А ты зачем их пропустил, раз хозяева уже приехали из гостей?

– Дак кто их пропускал? Они ведь не из-за ограды ко мне зашли, а со двора. Я как пропустил в ворота Ивана Осиповича, так сразу ворота на засов затворил. Хотел еще Ивану Осиповичу помочь из саней выйти, да ему кучер Мирон помог – в дом завел. А я при лошадях стоял. Уж замерзать начал. Смотрю, Мирон с лестницы сбегает, говорит: «Ну всё! Спать я положил хозяина, раздел его и в спальню отвел, а он давай артачиться: не хочу, говорит, Мирошка, спать, поедем сейчас с поздравленьем к Сергею Иванычу. А я говорю: мол, спят они, Иван Осипович, завтра поздравлять будете… А он свое – разбудим! А сам и на ногах-то не стоит. Слава богу, кажись, заснул, теперь и нам можно спать ложиться, коней вот напою, овса задам и на боковую до утра». И он повел лошадей в конюшню…

– Ну, а что же дальше? – усмехнувшись в густые усы, поторопил дворника урядник.

– Как что? На дворе тишина стала… Ну, думаю, сколь ни колобродили в слободе под Новый год, все же, видно, угомонились, собаки – и те уж затихли, от мороза в конуры позалезали, Кичиги уж высоко поднялись, время, видно, много было. Пошел я в привратницкую, печка, вишь, у меня там не протопилась. Зашел, сел я перед печкой, обдало меня с мороза теплом-то, и вдруг двое ряженых откуда ни возьмись, как из-под земли выросли, и на меня набросились со своим сонным зельем.

После допроса Захаровича урядник подозвал к себе кучера Мирона, но он рассказал то же самое, с той лишь разницей, что лично видел сам:

– Велел мне хозяин везти его с женой в гости к купцу Ухову, Новый год встречать, значит. Ну, по сумеркам я отвез их. Потом уж поздней ночью за ними приехал, а у Ухова еще маскарад в самом разгаре. Долго я ждал, а они всё пируют, веселятся, лошади уж продрогли, и решил я, пока они веселятся, лошадей погреть, поразмять, по слободе поездить. А на улице, несмотря