Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

– Я тебе не верю, Лева! Увезешь меня далеко от дома и будешь бить! Припоминать прошлое!

– Бог свидетель! Никогда ни словом, ни делом не обижу! Решайся! А то свяжу и силой увезу.

«Что же мне делать? – думала Соломия. – Бедная я, несчастная сирота, нет у меня ни отца, ни матери, ни защитить, ни посоветовать некому!» – И она в душе теперь страшно жалела пусть непутевого пьяницу, но все же отца, как он умер не вовремя, да еще по ее вине. И слезы градом полились из ее глаз.

Но что женские слезы – набежит тучка, поморосит немного, и вот уж опять солнышко сияет на небе! Соломия превозмогла себя и уже твердым голосом сказала:

– Ладно! Видно, так тому и быть! Поедем… хоть на край света, мне уж теперь все равно! Только давай заберем мои пожитки. Не беспокойся, их не лишка. Замок на двери трогать не будем, пусть висит себе, как висел.

Жигарь быстро отбил с окна доски, вынул раму. Оба влезли в окно, зажгли свечу и пошли по комнатам. Вся домашняя рухлядь и мебель были перетасканы в гостиную и уложены порядком: видимо, делали опись.

Соломия взяла свои платья и шубы, постельное белье, одеяла, подушки. Наскоро связывали все тюками, выбрасывали из окна на улицу. Потом спустились в подпол за сундуком с посудой. Сундук оказался очень тяжелым, и пришлось звать на помощь ямщика.

Пока мужики возились с сундуком, Соломия украдкой сбегала к цветочной клумбе, выкопала свои сокровища и спрятала их в задке брички. Ну вот, наконец все готово к отъезду. Соломия последний раз взглянула на свой дом. Вернется ли она сюда когда-нибудь? Что будет с ней, когда она свяжет свою жизнь с вором и убийцей, атаманом шайки? И какая это будет жизнь? А не все ли равно какая… Она сумеет постоять за себя и в Зауралье, да хоть где! А самое главное – драгоценности опять при ней…

Соломия погрузилась в раздумья. Они уезжали все дальше и дальше на восток, и под колеса брички бежал Казанский тракт. Ночевали на постоялых дворах. Чем ближе подъезжали к Уралу, тем становилось холоднее.

После трехнедельного путешествия прибыли в крепость-острог Екатеринбург. Там продали бричку и купили сани, так как повалил густой снег, началась метель, да такая, что пришлось остановиться и долго пережидать непогоду на постоялом дворе.

Боялись полиции – не было подорожной, но в этой глуши никто не заинтересовался людьми, едущими в крестьянских санях. Спустя трое суток на горизонте показались долгожданные домишки Ирбитской слободы.

Лева все сделал так, как велел ему старший брат Понтя. В Ирбитской слободе Лева должен был разыскать человека, которого зовут Прокопием Афанасьевичем Свешниковым, и спросить, где живет Куликов Павел Иванович – якобы его, Левы, родственник.

Дом Свешникова отыскали быстро. На стук отозвался мужик в рыжей собачьей шапке и в длинном холщовом зипуне – видно, работник хозяина, и отворил ворота. Во двор вышел лысый человек без шапки, в кумачовой рубахе и жилете:

– Я и есть Свешников Прокопий Афанасьевич! А вы кто будете? Ах, родственники куликовские! Проходите…

Хозяин велел работнику распрячь лошадей, задать им овса и пригласил в дом приезжих.

Было жарко натоплено, из русской печи пахло щами, жареным мясом, еще чем-то вкусным, и гости сразу почувствовали, как они голодны. В доме был образцовый порядок, на полу лежали домотканые дорожки, вдоль стен стояли чисто выскобленные лавки. Гости, не дожидаясь разрешения хозяев, сели на лавки и стали греться. Вскоре их пригласили за стол.

За столом Лева спросил хозяина:

– А что, Прокопий Афанасьевич, неужто в ваших краях зима так рано начинается?

– Ну какая это зима? Снег-то еще не единова нанесет да растает, он только грязи наделает, да и все. Правда, и такие годы бывают: как с Покрова снег ляжет, так уж больше не тает – до самой весны лежит.

– Что поделаешь, Сибирь! – понимающе вставил Лева.

– Не Сибирь, а Зауралье! – усмехнулся хозяин. – До Сибири еще далеко отсюда, а простирается она на тысячи верст, до самого студеного моря… Бывал я, брат, в Сибири-то! Жить – оно, конечно, везде можно, но в Сибири надо быть человеку особо крепким и телом, и духом, Сибирь – она хлипкого человека не любит: или в могилу сгонит, или закалит – человеком сделает! Ну, отдыхайте с дороги-то, а поутру мой работник проводит вас до Куликова хутора!

Двадцать верст до хутора промелькнули незаметно, дорога шла все больше лесом, но попадались на пути и большие елани[83] и поля, занесенные снегом. Вот на опушке леса показался дом, обнесенный плотной оградой с высокими тесовыми воротами. Навстречу выбежали лохматые пестрые собаки и залились лаем. Следом в одной рубахе и без шапки выскочил Понтя Жигарь, а для хуторян – Павел Куликов, или попросту Паша… За ним показалась белокурая, невзрачная его жена Ефросинья, а за ней трое ребятишек. Сзади всех ковыляла старуха, до того страшная – настоящая баба-яга. Соломия даже вздрогнула, догадавшись, что это – мать братьев Жигарей, а стало быть – ее будущая свекровь…

Старуха подошла, пронзила взглядом своих мутных зеленых глаз Соломию и спросила скрипучим голосом:

– А это кто ж такая будет, жена али невеста?

– Да как тебе сказать, мать? – уклончиво ответил Лева. – Не венчаны мы еще… все некогда было…

– Негоже так жить, Леон! Обвенчаться вам надо!

Старуха первой вошла в дом, приезжие – следом. Соломии семья деверя сразу почему-то не понравилась, и на душе стало тяжело. Но куда же теперь деться! Придется жить здесь, может, год, а может, и больше… Соломия заранее боялась: как бы не пропали здесь, в лесном хуторе, ее драгоценности… Хотя здесь, в глуши, они совсем ни к чему будут. Наряжаться будет некогда и не для кого. Пожалуй, чего доброго, придется работать засучив рукава, а Соломия этого не умела и не любила. И она уже привычно подумывала о побеге. Но как, куда, да еще на четвертом месяце беременности?

Вот если как-нибудь уехать обратно в Казань… Да ведь никто не поверит, что драгоценности мои – сразу заберет полиция, и если уж не посадят сразу в тюрьму, то сокровища непременно отберут.

Спрятав заветную шкатулку на самое дно сундука, повесила замок, а сундук поставили в амбар, прикрыв старыми мешками.

Дом у Понти был большой, и