Переселенцы - Мария Панфиловна Сосновских

Лева с Соломией устроились более или менее сносно. Фамилия у них всех была Куликовы, старший брат был уже не Понтий, а Павел, и по отчеству не Николаевич, а Иванович: приноравливались, как было указано в той подорожной рязанских переселенцев. Подорожную убитого Павла держали на божнице, за иконой…

Паша, появившись в Зауралье, не пожелал жить ни в Ирбитской слободе, ни в одной из окрестных деревень, а облюбовал место у большой дороги и решил обосноваться тут. Дав в волости взятку старосте и писарю, построился первым и стал ждать к себе брата. И вот, избежав тюрьмы и каторги, младший брат теперь вместе с ним.

…Уже по крепкому санному пути Соломия с Левой поехали в Ирбитскую слободу венчаться. Церковь на окраине слободы выбрали самую захудалую, с малым приходом. Тамошний священник был рад хоть какому-то заработку – обвенчал без оглашения, в будний день, и свадьба была самая скромная – только в кругу семьи.

Так Соломия стала жить на Куликовском хуторе. В волостные списки полуграмотным писарем они были внесены как Куликовы.

Соломия стала приспосабливаться к жизни в новой семье.

А время шло. В один из февральских холодных, вьюжных дней она родила дочь, которую назвали Дарьей. Вскоре наняли в слободе работников рубить лес для нового дома, а летом Лева с Соломией уже стали жить там.

Когда доводилось ехать в Ирбитскую слободу на ярмарку или в гости, Соломия надевала золотые перстни, серьги или колье. Но ожерелье с бриллиантами не трогала никогда: давно уж не верящая ни во что, она почему-то верила в лежащее на ожерелье проклятье и в то, что ожерелье обладает таинственной зловещей силой…

Случилось как-то, что Лева пробовал поднять на Соломию кулак – упившись вином, он, пьяный, припомнил ей московское ее прошлое. Ой, лучше бы не делал этого Лева Жигарь! Откуда ни возьмись в руке у Соломии оказался кинжал. Дрожа от ярости, она вне себя закричала, размахивая клинком:

– А вот это ты видишь?! Не смей мне припоминать прошлое, какое бы оно ни было, а не то – не жди пощады!

Лева даже протрезвел – то ли от ее бешеного крика, то ли от того, что сразу узнал кинжал Понти.

Наутро, проспавшись, Жигарь примирительно сказал:

– Ты кинжал-то отдай мне, ведь он же Понтин. Дамасской стали кинжал-то!

– Нет уж, нате-ка выкусите вместе с Понтей твоим! Моя это добыча, и со мной до смерти останется, понял?!

С тех пор против жены Лева и пальцем не шевельнул, а пить стал редко, только в большие праздники и не допьяна.

Он, матерый грабитель, все же любил неукротимую Соломию и по-своему гордился ею. И Соломия с годами попривыкла к мужу.

Пока у Соломии была жива свекровь – а жила старуха еще очень долго, Соломия каждый год во время ярмарки пропадала в Ирбитской слободе вместе с мужем, деверем и племянниками.

Старшие Пашины сыновья уже ловко карманничали. На рынке, когда съезжалось много народу и шла бойкая торговля, ловко шныряли между саней, воруя не только деньги, а даже горшки с маслом, битую птицу и поросят. Эти маленькие чертенята могли всегда ловко увернуться, пролезть под брюхом любой лошади, и люди не успевали глазом моргнуть, как были обворованы. В то время как отец, дядя и тетка высматривали на ярмарке более крупную добычу, трое Пашиных пацанов и дочка успевали уже очистить многих. Они действовали сообща, всем скопом: если одному удавалось вытащить кошелек с деньгами, он быстро передавал его другому, а тот третьему.

Соломия же выслеживала «крупную дичь» и тут уж пускала в ход все свое воровское искусство – смесь женского обаяния, хитрости и холодного расчета.

Она то выдавала себя в богатых домах за вдову-купчиху, являясь с кучером в карете, запряженной тройкой хороших рысаков, то под видом цыганки вертелась в трактире или гостинице перед пьяными купчиками… Главная цель ее была – наметить жертву, а за спиной «наводчицы» были надежные сообщники: муж, деверь, племянники и даже кое-кто из Ирбитской слободы, в том числе Прокопий Свешников.

Хороший доход приносили и грабежи проезжающих мимо хутора обозов. Близлежащие деревни Ирбитской слободы быстро разрастались, и дорога вскоре превратилась в большой проезжий тракт. Всю зиму по тракту тянулись торговые караваны с хлебом и мясом. Дорога простиралась до богатых скотом и хлебом деревень Байкаловской слободы, затем разветвлялась, подобно весенним ручьям, во все направления вплоть до Юрмича.

Братья Куликовы хорошо изучили местность, все проселочные дороги, дорожки и даже тропинки. Жили они у самого тракта на пути в Слободу, где уже сходились воедино все эти дороги. Даже колодец выкопали специально за оградой, чтобы проезжие люди останавливались напоить лошадей. Запоминали у колодца людей, что и сколько везут они для продажи, сколько подвод, хороши ли лошади и сколько едет народу. С годами братья до того обнаглели, что даже стали ловить и грабить проезжающих в пяти верстах от дома в Устиновском логу, а также и на других дорогах. Большой Сибирский тракт был ничем не хуже Казанского…

Бухарское зелье

Много было продано в заводы хороших лошадей, украденных в соседних деревнях, без счету обворовано дотла проезжих поселян, и уже не одно убийство было на совести новых поселенцев. Немало купцов и простого люда прошло через их руки. Даже удалось обворовать купца первой гильдии Казанцева, который жил в Ирбитской слободе. Ох и крепкий же это был орешек! Казанцев большими деньгами ворочал. Долго наблюдали братья за двухэтажным, похожим на крепость домом Казанцева, никак не могли обтяпать свое воровское дело, но тут вызвалась Соломия.

В слободу к ярмарке стекалось множество рабочего люда со всех окрестных деревень. Соломия, под видом бедной крестьянской девушки, нанялась прислугой к Казанцевым на время ярмарки. С первых же дней она показала расторопность в работе и смирение. За тихий, скромный нрав, а может, и за ее редкую красоту хозяин вскоре перевел ее прислуживать в комнаты приезжим на ярмарку купцам. В общем, он не мог нахвалиться новой прислугой. Соломия верно и преданно прослужила две недели в доме купца Казанцева.

Казанцеву-старшему было уже за семьдесят, и делами в основном руководил его сын, который любил выпить, и даже говорили, что имел любовниц. Но богатому, знатному купцу в грех ничего не вменялось: если есть деньги и есть слава, то все можно, все положено…

Под Новый год, когда были отпущены все работники, большой каменный дом Казанцева опустел.