Три раны - Палома Санчес-Гарника

моя мать и куда я приезжал на каждую Страстную неделю первые двадцать лет своей жизни). Букетик слегка прикрывал первую часть фамилии Мерседес. Его принесли совсем недавно: цветы были свежие, только что срезанные. На ленте виднелся логотип цветочной лавки. Из Мостолеса. Я достал ручку и блокнот, чтобы записать адрес. Судя по всему, я был не единственным, кто проявлял интерес к Мерседес Манрике.

Я посмотрел на Гумерсиндо. Почему бы не подойти к нему и не попробовать настоять, чтобы он рассказал мне, что прошептал ему на ухо тесть после нашего разговора?

Лавируя по морю могил, я добрался до могильщика и его помощника. Заметив мое присутствие, Гумер бросил на меня быстрый взгляд, не переставая работать.

– Вас прямо тянет сюда.

– Доброе утро, Гумер. Как ваш тесть?

– Так себе, коптит помаленьку, что уже немало.

Дамиан смотрел на меня с любопытством. Они приводили в порядок края старого надгробия. Если верить высеченной на мраморе надписи, последний из тех, кто покоился под ним, был захоронен тридцать лет назад. Мое появление не заставило ни одного из них оторваться от своего занятия. Я молча смотрел, слушая, как мастерок скребет о цемент, заполняя образовавшиеся от старости выбоины. Светило солнце, но меня потряхивало от холодного, сырого и временами порывистого ветра.

Гумерсиндо посмотрел на меня без особой приязни.

– Вам что-то нужно?

– Я был в приходской администрации. Меня приняла очень любезная женщина.

– Мартина.

– Я не знаю, как ее звали.

– Вы сказали «любезная», значит, Мартина, вторую, Язву, любезной не назовешь.

Дамиан глупо захихикал.

Я тоже улыбнулся.

– Значит, это была Мартина, – и я замолк, глядя, как они увлеченно кладут раствор на плиту, равняют его и снимают лишнее. – Я выяснил, что собственницей участка, на котором захоронена Мерседес Манрике, является Тереса Сифуэнтес Мартин. Вы ее знаете?

Он мельком глянул на меня, словно его не интересовали ни я, ни мои слова.

– С чего бы? Вы действительно думаете, что я знаю по именам всех, кто приходит на это кладбище?

Я снова замолчал. Спустя некоторое время Гумерсиндо застал меня врасплох несколько неожиданным вопросом.

– Вы собираетесь написать роман о женщине, похороненной в этой могиле?

– Ну… – я пожал плечами, – ее история кажется интересной и немного загадочной, а значит, подходит для того, чтобы сделать из нее роман.

– Писать романы, должно быть, непросто.

– Непросто, но если тебе это нравится… Самое сложное – не написать, а написать так, чтобы текст понравился сначала издательству, а потом читателям. Здесь, как, впрочем, и везде, решает рынок.

– В этом прелесть нашей работы: мы не зависим от рынка, только от мертвых. А мертвые будут всегда: и в кризис, и не в кризис, и при правых, и при левых, и у богатых, и у бедных, и у глупых, и у умных. Все когда-нибудь умрут. Надо только подождать, и рано или поздно всех вынесут ногами вперед. И с этим ничего не поделаешь, уж поверьте.

– А как же кремация, прах по ветру и все такое…

– Ну, таких пока немного, хотя работы из-за них действительно поубавилось. Я всегда говорю, что если развеивать прах каждого покойника по ветру, то скоро мы будем дышать мертвецами.

Гумер поднялся на ноги и бросил мастерок на землю. Потянулся, чтобы размять спину, и вытащил из кармана штанов смятую и почти пустую сигаретную пачку. Предложил мне, я отказался. Тогда он выудил сигаретку для себя, раскурил ее и спрятал пачку обратно в карман. Втянул дым и выдохнул, глядя на меня через полуприкрытые глаза.

– Если я когда-нибудь напишу эту историю, мне хотелось бы, чтобы вы ее прочитали. – Я сказал это без задней мысли, но мои слова оказали на него гораздо более сильное действие, чем я ожидал.

Землекоп бросил быстрый взгляд на Дамиана, который продолжал возиться с раствором, заканчивая работу, и, судя по его лицу, с трудом сдерживал смех. Он казался мне недалеким и заторможенным: простой глуповатый парень, не инициативный, но послушный. Несмотря на холод, он был одет в расстегнутый до середины груди синий комбинезон, под которым виднелась темная рубашка. Большие глаза и кустистые брови придавали его лицу странное выражение. Его волосы были темными, жесткими и густыми, кожа выдублена солнцем и ветром. Я обратил внимание на его грубые и сильные руки с короткими и толстыми пальцами и черными, как уголь, ногтями.

– Я знаю немало историй, – ответил он сухо, делая очередную затяжку. – На книгу точно хватит.

– Если вы до сих пор ее не написали, значит, не хотите.

– Он просто писать не умеет! – сказал Дамиан и, не в силах сдерживать глупый смех, затрясся, как испуганный зверь.

– Слышь, салага, рот закрой и работай, тебе никто слова не давал!

Гумерсиндо сказал это без злобы.

– Вы, должно быть, повидали много интересного, – продолжил я, не обращая внимания на похрюкивания Дамиана.

– Чего вы хотите? – спросил он меня прямо. Мое общество тяготило его, и он хотел, чтобы я ушел.

Я ответил ему не менее откровенно:

– Что сказал вам ваш тесть?

– Я уже говорил, что вы задаете слишком много вопросов.

– Ваш тесть что-то знает об Андресе Абаде или Мерседес Манрике. Зачем вам это скрывать?

Я услышал, как Дамиан что-то шепчет, словно пытаясь о чем-то предупредить Гумера и наивно надеясь, что я ничего не замечу.

– Землекоп…

– Я сказал, тебе слова не давали! – оборвал его могильщик, повернувшись. – Уже поздно. Собирай наше барахло и наведи здесь порядок.

Паренек не двинулся с места и продолжил что-то бормотать, явно нервничая.

– Сказано тебе, собирай вещи! Разговор закончен.

На этот раз голос Землекопа потяжелел и стал требовательным. Дамиан кивнул и под пристальным взглядом могильщика начал складывать инструменты в пластиковое ведро, то и дело посматривая на меня. Когда он наконец ушел, Гумерсиндо сделал долгую затяжку: столбик пепла на конце сигареты рос с пугающей быстротой, подступая к сухим, растрескавшимся губам.

– Вам лучше уйти.

– Вы что-то знаете про Андреса Абада, так? И не хотите мне этого говорить.

Я подошел чуть ближе к нему и сел на мраморную плиту спиной к высеченным на ней надписям. Он отстраненно смотрел на меня.

– Не обращайте особого внимания на моего тестя, он человек старый, вы сами видели.

– И все-таки, что он вам сказал? Он хотел, чтобы вы мне это рассказали.

– Вы очень упрямы.

– Возможно. Я – писатель, мне интересно все странное.

– А кто вам сказал, что в этой истории есть что-то странное?

– В этой истории странно все.

– Ну, если вы так считаете, – он бросил сигарету и вдавил ее в землю носком ботинка. – Я больше ничем не