Три раны - Палома Санчес-Гарника

крошечными глазками и маленьким ротиком. Ее жирные седые волосы были собраны в пучок на затылке, подчеркивая и без того грубые черты. Одета она была в платье с ужасными коричневыми и зелеными узорами, поверх которого нацепила передник с серыми, черными и белыми квадратами. Лет ей было около шестидесяти. На столе высилась стопка очень потрепанных журналов, которые, судя по всему, скрашивали ее одиночество. Она смотрела на меня со смесью тревоги и любопытства, удобно развалившись в кресле с подлокотниками и чувствуя себя полновластной хозяйкой ситуации, знающей всё про всех, кто входит и выходит из этого дома.

Я растерянно уставился на консьержку. Это точно было нужное мне здание. Ее ответ выбил меня из колеи. Я уже собирался было развернуться и уйти, но тут меня осенило спросить ее:

– У этого здания есть внутренний дворик?

– Да, сеньор.

– Общий с домом номер 45 по улице Рамон-де-ла-Крус?

– Да, сеньор, – механически повторила она.

– И в этот дворик выходят окна только этого здания и дома на Рамон-де-ла-Крус, верно?

– Все так. Я видела, как сносили старый дом по улице Рамон-де-ла-Крус и построили тот, что стоит там сейчас, – и она хлопнула по столу. – Ну и устроили же они мне в тот год! Подъезд невозможно было отдраить. Пройдешь шваброй, и только чуть подсохнет, как снова все в пыли. Слава богу, я тогда была помоложе. Сейчас бы я точно не справилась.

– Могу себе представить. Так, значит, вы здесь давно…

– Я же вам уже сказала! – горячо перебила она меня. – Я здесь родилась, – она повернулась к двери за спиной. – Вот в эту квартиру меня принесла мать сразу после моего рождения шестьдесят три года назад.

– И вы твердо уверены, что в здании нет новых жильцов и что на верхнем этаже не поселились девочка лет десяти-двенадцати и ее бабушка?

– Говорю вам, здесь не появлялось новых жильцов уже больше тридцати лет. А на чердаке вообще при мне никто не жил, и это с учетом того, сколько мне лет.

– А другой квартиры, в которой жили бы пожилая женщина с внучкой, здесь нет?

– Здешние жильцы все старше Мафусаила и торчат тут всю жизнь, но внучки ни у кого нет. Разве что кто-то проскочил. Я, конечно, сижу здесь весь день, но иногда ухожу к себе, и тогда, разумеется, не вижу входящих. Но это значит, что они входят со своим ключом и без шума. По-другому и быть не может, слух-то у меня хороший.

Она говорила практически без остановки, словно сама с собой, извергая слова и не задумываясь, интересны они мне или нет.

– Прошу простить мою настойчивость, но я живу в доме на Рамон-де-ла-Крус – в том самом, строительство которого причинило вам столько неудобств, и окна одной из комнат моей квартиры выходят во внутренний двор, прямо на окна верхней квартиры в вашем здании, которые, как вы и говорите, всегда были наглухо закрыты.

– Вот и я вам об этом! – поддакнула она.

– И все же, я своими глазами уже неделю как вижу через свое окно, что на последнем этаже поселились пожилая женщина и девочка.

– Не знаю, что вам и сказать…

Я подумал, что будет лучше выяснить все до конца.

– А вы не знаете, может, это помещение сдается или продается?

– Нет-нет, – замахала она руками. – Не сдается и уж тем более не продается. Хозяйка предпочитает держать его на замке. Сколько я себя помню, туда никто не ходил. Моя мать знала собственницу лично, а я – нет. Она изредка звонит мне по телефону и просит взглянуть, как там дела, не течет ли крыша. Там иногда подтекает крыша, понимаете, но она не хочет ничего ремонтировать и красить, вообще ничего, и квартира так и стоит пустая, точно говорю, пустая.

Из всего сказанного я понял, что у консьержки есть ключ от этой квартиры. Нужно было убедить ее подняться со мной наверх, чтобы удостовериться, что я ошибся, и понять, в каком окне я видел своих новых соседок. Она продолжала говорить, и я не стал ее перебивать, чтобы завоевать ее доверие.

– На самом деле, там нет ничего ценного, крошечная комнатка с одним единственным окном. Моя квартира и то больше и просторнее. Я же говорила, что живу в этом доме? Здесь родилась и выросла на этой лестнице. И играла на этих самых ступенях и на улице у подъезда, машин тогда не было, и можно было ничего не бояться.

Я видел, что консьержка, отбросив все подозрения, готова делиться со мной своими жизненными перипетиями и радостями. Я любезно улыбнулся и воспользовался ее расположением ко мне.

– А у вас есть ключи от этой квартиры?

– Да, сеньор. Я же говорю, хозяйка здесь никогда не появляется, и если ей что-то нужно, я иду наверх и делаю это.

– А я могу взглянуть на нее?

– На кого?

– На квартиру на чердаке.

– Взглянуть на нее? – она посмотрела на меня так, словно я предлагал ей какую-то несусветную глупость. – На что там глядеть?

– Уверяю вас, я просто хочу посмотреть, действительно ли мои окна располагаются прямо напротив. Я ничего не буду трогать. Вы окажете мне огромную услугу.

– Я… Послушайте, квартира ведь не моя… Да и подняться я сейчас не могу, мне нужно дождаться донью Ремедиос с третьего этажа, она просила помочь ей с покупками. Она так-то себе на уме, хорошая, но себе на уме, и к лифту вообще не подходит, а я-то, конечно, помогаю ей с сумками. Если она придет, а меня нет, крику будет до небес, понимаете? Я ей сумки подниму, а она мне чаевых насыплет приличных, а мне, по правде сказать, пускай хоть и немного, но очень кстати будет…

– Да вам и подниматься не нужно. Если дадите мне ключ, я поднимусь посмотреть, что там с окнами, и сразу же спущусь.

– Да ведь с хозяйкой надо посоветоваться.

– Ей и знать ничего не нужно. Давайте сделаем так, – и я запустил руку в карман со всей естественностью, на которую только был способен. – Я компенсирую вам неудобства вот этим, – я достал и протянул ей купюру в двадцать евро. – А вы ненадолго дадите мне ключ. Только чтобы удостовериться, что это именно то окно, которое я вижу у себя из дома, и я тут же уйду.

Она пристально поглядела на деньги у меня в руке. Я никогда не умел давать взятки и уж тем более покупать информацию, но в тот момент мне казалось, что я занимаюсь этим делом всю жизнь. И хотя