Три раны - Палома Санчес-Гарника

настолько высохла и растрескалась, что они казались сделанными из картона или папье-маше. На двух центральных полках обнаружились старая печатная машинка в чехле из черной ткани и картонная коробка. Я достал коробку и поставил ее на пол. На крышке сверху крупными выцветшими буквами были написаны малоразборчивые фамилия и адрес (когда коробку открывали, кусок картона оторвался и имя было утрачено): «…Эрральде. Пансион «Почтенный дом», Мадрид, улица Орталеса, дом 1». По всей видимости, это была какая-то посылка. Я поискал отправителя, но ничего не нашел. Внутри обнаружился неподписанный конверт, из которого я извлек листок бумаги. Это было письмо от 15 марта 1939 года, подписанное Мигелем Эрнандесом. С дрожью в руках я читал его слова, обращенные к некоему Артуро (наверное, тому же, кому были посвящены дарственные надписи). Мигель сообщал, что находится дома с Хосефиной и Манолильо (его женой и вторым ребенком, подумал я, сглатывая слюну), и просил сберечь содержимое коробки до следующей встречи. Я извлек синюю папку, стянутую по углам двумя красными резинками. Внутри обнаружилась написанная сбивчивым почерком рукопись со множеством правок. Я чуть было не упал в обморок, когда понял, что, возможно, держу в руках рукописи самого Мигеля Эрнандеса. По моим прикидкам, это были наброски «Элегии Рамону Сихе» и ряд других его произведений, впоследствии вошедших в «Кансьонеро и романсеро разлук». Я улыбнулся, вспомнив, как консьержка говорила, что здесь нет ничего ценного. Не знаю, что бы произошло, если бы эта женщина имела хотя бы отдаленное представление о том, что хранится в этой комнатушке, ключи от которой она годами держала при себе и никого сюда не допускала. Благословенное невежество! Я проглядел все листы рукописи и, дойдя до последнего, впился в него глазами. Мои руки дрожали, меня захлестнули эмоции, я не мог поверить в то, что я держал в своих пальцах. На последней странице тем же почерком, которым поэт писал дарственные надписи тому самому Артуро, было записано стихотворение Мигеля Эрнандеса (для меня – одно из самых красивых и трогательных, это было связано с подарком, который мне в свое время сделала Аврора). У меня в руках оказались черновики стихотворения «Три раны», рукопись с вычеркнутыми и исправленными словами. Я почувствовал себя в совершенно другой эпохе, мне почудилось, что поэт сидит напротив меня. Бумага в моих руках казалась мне его кожей, я словно держал его за руку, а он улыбался, приятно удивленный тем, какое впечатление произвели на меня его строки. Во внутреннем дворике хлопнуло и закрылось окно, я вздрогнул. Растерянно огляделся по сторонам, вырванный из своего путешествия в прошлое. У меня заканчивалось время, но то, что я нашел, было для меня слишком дорого. Я не мог просто положить это в карман моего пальто (разум и воспитание наконец вернулись ко мне). Затем я услышал голос консьержки. Я высунулся на лестницу, посмотрел вниз и увидел ее белую толстую руку на грубых деревянных перилах. Женщина медленно поднималась, разговаривая с невидимым для меня собеседником. Они дошли уже до четвертого этажа. К счастью, лестницы были суровым испытанием для ног консьержки и поднималась она крайне неспешно. С ужасом чувствуя, как утекает время и ситуация становится безвыходной, я сидел на корточках перед шкафом, словно пытаясь в нем спрятаться, внимательно прислушивался к приближающимся шагам консьержки и ее голосу, звавшему меня с лестницы, и продолжал просматривать листы, клочки и обрывки бумаги, заполненные мелким почерком – исчерканные свидетельства того, как рождались знаменитые стихи. Мне было больно оставлять все это здесь, в шкафу, на милость всеразрушающего времени, сырости и забвения, бросать такие сокровища, но другого выхода не было. Следовало отыскать собственницу каморки, поговорить с ней, убедить (если она окажется против), что такие свидетельства нельзя потерять. Все это проносилось у меня в голове, пока я в отчаянии пролистывал один черновик за другим, словно пытаясь мысленно сфотографировать каждый лист и не дать ему потеряться. Я посмотрел на дверь. Через несколько секунд с площадки высунется толстое и жирное лицо консьержки, и, если я не потороплюсь, она застукает меня, а мне нужно было сохранить ее доверие, чтобы связаться с хозяйкой квартиры. Нервничая и расстраиваясь, что время мое истекло, я быстро сложил все на место, закрыл дверцы шкафа на ключ – провернув все максимально быстро и вместе с тем осторожно, чтобы не наделать шума, – и бросил ключ обратно в солонку. В этот самый момент голова консьержки показалась над последними ступенями. Я посмотрел на окно и повернулся, чтобы закрыть ставни. И ровно в ту секунду, когда в комнате снова сделалось темно, женщина появилась в проеме двери, пытаясь восстановить дыхание.

– Чем вы здесь занимаетесь? Столько времени прошло.

– Я уже собирался спускаться. У меня не сразу получилось открыть дверь, – соврал я, – никак не мог повернуть ключ.

– Да, иногда замок заедает. – Ключ я оставил в двери, и женщина несколько раз открыла и закрыла замок. – От влажности он ржавеет, да и древесина разбухает.

– Видимо, это и произошло, – кивнул я, надеясь, что царивший в комнате полумрак скроет мою нервозность и ложь.

– Ну что, убедились, что здесь никто не жил уже много лет?

– Да. Я ошибся окном, – снова соврал я, сам не понимая зачем, потому что был абсолютно уверен, что именно это окно я видел из своей квартиры. – Вы были правы.

– Ну тогда пойдемте, у меня еще много дел.

Я взял со стола блокнот и мобильник и вышел из мансарды, обойдя мощное тело консьержки, которая придерживала за ручку дверь, чтобы закрыть ее за моей спиной.

– Большое вам спасибо за все.

– Не за что.

Она повернулась ко мне спиной, чтобы повернуть ключ. Я с болью в сердце смотрел, как она запирает дверь, не в силах перестать думать о том, что осталось внутри.

Мы начали спускаться, я – впереди, а за мной – консьержка. Она шла медленно, вцепившись в перила и постоянно глядя под ноги, обутые в темные засаленные туфли.

– Скажите, а как я могу связаться с хозяйкой этой квартиры?

Она остановилась и посмотрела на меня. Удивленно подняла брови.

– По правде говоря, и не знаю. У меня остался ее номер с той поры, когда была жива моя мать, но он, наверное, давно поменялся. В нем только пять цифр, вот и все, что я знаю. Я-то ей никогда не звонила и не пробовала даже. Если ей нет дела до своего имущества, то мне и подавно. Можно подумать, что мне заняться больше нечем, кроме как переживать за чужую собственность.