Три раны - Палома Санчес-Гарника

в глубине души я чувствовал себя полным посмешищем, рискнуть стоило. Ее взгляд перепрыгивал с денег на мое лицо и обратно, она натужно пыталась сообразить, взять ли деньги в обмен на ключ или отвергнуть мое предложение.

– Обещаю вам, что я ничего не трону. Собственница не узнает, что я был внутри, а вам останутся деньги, которые по нынешним временам определенно не будут лишними.

– Определенно не будут, – вдруг согласилась она, схватив купюру и зажав ее в своей мягкой пухлой руке. Я внутренне улыбнулся, тоже ощутив себя персонажем романа в стиле «нуар». – Я дам вам ключ, но, пожалуйста, ничего не трогайте. Там нет ничего ценного, уж поверьте, просто личные вещи, но кому понравится, когда кто-то копается в его вещах, – не переставая говорить, она тяжело встала со стула, словно с трудом заставив работать свои мышцы. – Так что уж не втяните меня в неприятности.

– Не переживайте, я ничего не трону. Обещаю.

Открыв дверь, она протянула мне один из ключей со стойки у входа в квартиру.

– Вот. И будьте любезны, не пользуйтесь лифтом, он работает очень уж так себе, еще не хватало, чтобы вы застряли и мне пришлось вызывать мастера. Каждый его приход стоит таких денег, словно здесь живут богатеи.

Я молча взял ключ и приготовился к подъему на седьмой этаж. Лестница была такой же узкой и темной, как и вход в подъезд. Внизу свет зажечь я не отважился (впрочем, выключателя я там так и не увидел), и только добравшись до первой лестничной площадки, смог нажать на старый выключатель у дверей лифта. Зажглась голая лампочка, залив все неярким желтым светом. Я приступил к подъему на следующий пролет, но, прежде чем я добрался до третьего этажа, свет погас, и я снова остался в полумраке, едва разбавленном светом, проникавшим через окно посредине лестничного пролета. Выглянув наружу через стекло, покрытое въевшейся пылью, я удостоверился, что оно выходит на общий с моим зданием внутренний двор. Высоко наверху виднелось мое окно. На каждой площадке было две квартиры, «А» и «В», по центру располагался выход из лифта. Через дверные щели доносились обычные бытовые звуки, смешивавшиеся с множеством размытых и неясных шумов. Плохая вентиляция делала воздух гуще, здесь витали запахи подгоревшего жаркого и гуляша. Начав подъем на последний этаж, я посмотрел наверх и увидел, что меня ждет почти абсолютная тьма. Здесь не было даже окошка, а подъездное освещение не работало: лампочка перегорела, пролет погрузился во тьму. Я медленно поднялся по последним ступеням, сжимая в одной руке ключ, в другой – блокнот. Дойдя до лестничной площадки, я остановился, давая глазам привыкнуть к полумраку. Достал и включил мобильник. Дверь была только одна, прямо передо мной. Лифт до этого этажа не доходил. Потолок был значительно ниже, чем на остальных площадках. В слабом свете телефонного экрана я вставил ключ в замочную скважину и повернул. Дверь открылась, скрипя ржавыми петлями. Пахнуло затхлостью и сыростью, я почувствовал, как горло запершило от поднявшейся пыли. Я с опаской шагнул внутрь, уверенный в том, что ошибся. Здесь действительно никто не жил. Лучи света просачивались внутрь через деревянные ставни, закрывавшие единственное окно. Я щелкнул выключателем, но лампочка не загорелась. Квартирка была крошечная, со скошенным потолком, по углам комнаты стоять было невозможно. При каждом шаге под ногами скрипел рассохшийся деревянный пол. Я попытался открыть ставни, но они не поддались. Тогда я потянул еще сильнее, и они резко распахнулись, да так, что, казалось, вот-вот развалятся от старости. Стекла за кружевными занавесками, теми самыми, что я видел из окна моего кабинета, были настолько грязные, что через них почти ничего нельзя было разглядеть. И все же я смог различить прямо напротив окна своего кабинета. Вне всякого сомнения, это был тот самый дом, но при этом в нем, со всей очевидностью, никто не жил, причем уже много десятилетий. В полной растерянности, не понимая, что же я тогда видел из своего окна, я открыл деревянные рамы и высунулся во двор. Я не ошибся: во внутренний дворик на этой высоте выходили только два окна. Я высунул голову и осмотрелся: тот самый вид, который я наблюдал из моей квартиры. В полном смятении я пытался найти хоть какое-то объяснение тому, что видел из своего окна. Обернулся и посмотрел в комнату, освещенную лучами мягкого зимнего солнца, лившимися через открытое окно. Первым ощущением было, что я перенесся назад во времени. Все вещи стояли так, словно последний жилец вышел отсюда, твердо намереваясь вернуться. Квартира представляла собой одну небольшую комнату (я не увидел ни спальни, ни туалета), казавшуюся еще меньше из-за скошенного потолка. В одном из углов приютилась угольная плита с одной конфоркой. Краска на потолке местами отслоилась, наклонные стены были раскрашены большими темными пятнами потеков, свидетельствующих о заброшенности помещения. В той части комнаты, где потолок был ниже всего, стояло кресло с протершейся и изъеденной временем обивкой неопределенного цвета. С подлокотника свисал аккуратно сложенный, грубый и не очень теплый плед. Рядом располагалась убогая койка с шерстяным матрасом, накрытым гранатового цвета покрывалом с золотыми фестонами. В центре комнаты стояли старый деревянный стол и два стула, повернутые лицом друг к другу, на столе была стеклянная ваза для фруктов. У высокой стены я увидел старый буфет с аккуратно выставленной посудой: фарфоровым блюдом, двумя кувшинами разного размера, тремя хрустальными стаканами, двумя выщербленными фарфоровыми тарелками и фигуркой лебедя. Все покрывал глубоко въевшийся толстый слой пыли. Он размывал контуры предметов, и они казались запечатленными на старинной, потемневшей от времени картине. Мое внимание привлекли книги на книжной полке. Я положил свой блокнот на стол. Хотя я обещал ничего не трогать, любопытство оказалось сильнее. Нагнувшись, я взял одну из них. Это был «Мистер Уитт в кантоне» Рамона Хосе Сендера, первое издание 1936 года. В углу первой страницы еще можно было прочитать написанную карандашом цену – «7 песет». Бумага сделалась жесткой от скопившейся между страницами пыли. Листая их, я боялся, что они сломаются у меня в руках. Подушечки моих пальцев посерели. Закрывая книгу, я обратил внимание на дарственную надпись. Чернила выцвели, но я смог прочитать:

Мадрид, 30 июля 1936 года.

Моему доброму другу Артуро. Пусть путь будет длинным, пусть порою сложным, порою невыносимым, не сходи с него, потому что это означает смерть.

От всего сердца.

И подпись Рамона Хосе Сендера. Я подумал, что эта книга – настоящее сокровище для библиофила. Проглядел другие книги. «Неугасимый луч»