Медичи. Владыки Флоренции - Маттео Струкул

Леонардо наблюдал за коршуном и его завораживающим полетом. Вслед за его траекториями взгляд скользил по полям и лугам вокруг домика в Анчиано, затем поднимался к краю леса, где на опушке стояли последние деревенские дома.

Именно безрассудный и чудаковатый дядя привил Леонардо любовь к природе, к каждому ее созданию.

Они часто спускались вместе к реке, потом снова забирались в чащу леса, где наблюдали за таинственными превращениями насекомых и изучали состав бурых комьев земли. Леонардо поражало, как среди полей, скованных зимним льдом, хрупкой травинке удается – с первым теплым дыханием весны – пробить себе путь сквозь окоченевшую темную корку, усыпанную инеем.

И вот однажды эта простая, но увлекательная жизнь закончилась. Отец Леонардо, Пьеро, поговорил с дедом и попросил взять мальчика с собой во Флоренцию. Дед Антонио подошел к внуку, взял его за щеки и приподнял ему голову, глядя в глаза:

– Ты увидишь Флоренцию, мой мальчик! Перед тобой откроется весь мир. Понимаешь ли ты это?

Леонардо сделал вид, что обрадовался, не понимая до конца смысла дедовых слов. Но, заметив благосклонные взгляды отца и дяди Франческо, он, хоть и нехотя, улыбнулся. Заранее чувствовал, что будет тосковать по безмятежным дням, проведенным с дядей. Но в то же время понимал – та пора безвозвратно прошла. И словно в подтверждение, той ночью ему приснился коршун: птица парила над его колыбелью и, размахивая раздвоенным хвостом, пыталась разомкнуть его губы.

На следующее утро Леонардо отправился во Флоренцию. Путь оказался не близким, но и не слишком утомительным, и, наконец, перед ним распахнул двери удивительный город.

Погруженный в события, отпечатавшиеся в глубинах памяти, Леонардо поднял глаза к небу.

Черный коршун с пронзительным, вибрирующим свистом разрезал воздух.

21. Интриги

Джироламо Риарио ждал своего дядю.

В его голове зрел план, – стоит лишь продумать все до мелочей, и он не только сможет укрепить собственную власть, но и ослабит влияние Флоренции, возвысив при этом Рим.

После долгих совещаний с Людовико Риччи он убедился: замысел не просто имеет все шансы на успех, но и может стать частью большого заговора, который в итоге избавит всех от Лоренцо де Медичи.

Пока ждал, внимательно осмотрел помещение.

Третий ярус замка Сант-Анджело. Кабинет, где дядя любил уединяться для чтения и размышлений, больше напоминал склеп. Попасть сюда можно было лишь через потайной ход – настоящий шедевр инженерного искусства. Дверца, сливавшаяся со стеной, проявляла свои очертания только после приведения в действие скрытого механизма из соседнего зала.

В кабинете находился письменный стол из темного махагона, заваленный бумагами и пергаментами, уставленный чернильницами и перьями. Рядом лежали папская печать и сургуч, которыми запечатывали послания. Небольшой бюст его дяди из белого мрамора – работа Мино да Фьезоле. Стены украшали фрески со сценами Страшного суда кисти Гирландайо.

Это были лишь некоторые, менее значительные из тех шедевров, с помощью которых папа начал прославлять себя и свой род, постепенно наполняя Рим новыми произведениями. Среди них особенно выделялся самый амбициозный замысел – возведение Понте Систо, моста, сооруженного в его честь.

Франческо делла Ровере, впрочем, не скрывал своего стремления возродить величие Рима через собственное меценатство, благо налоги и церковные поборы исправно пополняли папскую казну. Особое рвение он проявлял, поддерживая строительство нового моста, которому предстояло носить его имя, ссылаясь на неоспоримый довод: ему больно видеть толпы паломников, теснившихся на мосту Святого Ангела в попытке попасть с левого берега Тибра к собору Святого Петра.

Но Джироламо, по правде говоря, мало интересовали мотивы показной дядиной щедрости – возведения монументов и создания произведений искусства. В данный момент он находился здесь ради вполне определенной цели.

Будучи капитаном папской армии, он значительно укрепил свою власть, но теперь жаждал собственных владений – своей синьории, так сказать, – причем недалеко от Флоренции, чтобы держать в поле зрения Лоренцо де Медичи, которого надеялся вскоре увидеть поверженным. Однако для этого требовалось получить официальную инвеституру и соответствующее пожалование земель от папы римского.

И в тот момент, когда Джироламо размышлял о синьории, раздался щелчок замка, дверь распахнулась, и в кабинет вошел сам понтифик.

Франческо делла Ровере был мужчиной высокого роста – худощавым и крепким, как тростник, с аристократическими чертами лица, выдающимися скулами и внимательным, проницательным взглядом, способным уловить малейшие внутренние движения. Свои и без того незаурядные способности он оттачивал годами похвального усердия в науках, что позволило ему впоследствии преподавать философию в ведущих университетах Падуи и Венеции. Племянника он знал лучше других: ему прекрасно были известны и ненасытная жажда власти Джироламо, и его склонность действовать опрометчиво, поднимая излишний шум.

Понтифик бросил на племянника испытующий взгляд, прекрасно понимая, что Джироламо ничего не делает без скрытого умысла. Эта абсолютная предсказуемость позволяла Сиксту IV читать его, словно раскрытую книгу собственных мемуаров.

– Мой дорогой племянник, – начал он, пока Джироламо почтительно опускался на колени, касаясь губами перстня рыбака.

– Довольно, – легким жестом остановил его понтифик. – Ты ведь мне родня, к чему эти церемонии? Разве не так?

– Но ваше святейшество прежде всего – папа римский, и мой долг – явить почтение как верующего, послушание как капитана папских войск и благодарность как племянника.

Франческо делла Ровере одобрительно кивнул: ответ племянника пришелся ему по душе. Тот, возможно, не был ни тонким стратегом, ни искусным оратором, но обладал важным даром – безошибочно чувствовал, что и когда следует сказать. За это папа ценил Джироламо выше прочих родственников, которых щедро одаривал титулами и привилегиями, ведь с первых дней понтификата ясно понял: церковный сан может стать орудием, способным превратить их род в один из самых могущественных в истории.

– Ну что ж, Джироламо, – произнес папа доброжелательным тоном, – какие вести ты принес? Надеюсь, они радостные и необременяющие, ведь я готовлю кардинала Карафу к одному из самых грандиозных крестовых походов в Святую землю, и боевой дух сейчас настолько высок, что мне нестерпимо было бы видеть его упадок из-за какой-то дворянской склоки! Впрочем, я весь внимание – излагай свои соображения.

Джироламо Риарио уловил скрытый намек в словах дяди, затем поправил выбившуюся прядь длинных каштановых волос, провел рукой по усам и наконец изложил то, что вынашивал в мыслях уже давно.

– Ваше святейшество, надеюсь, мои слова не огорчат вас, ибо, как вы скоро убедитесь, они направлены на разрешение проблемы, а не на ее создание.

– Да славится Господь, – произнес Сикст IV с лукавой улыбкой. Он уже догадывался, к чему клонит племянник, и приготовился слушать с особым вниманием.

– Во