Старатели - Ариэль Джаникян

мечется тщедушная соседка Джейн: она не умеет плавать. Вода поднимается все выше. Джейн цепляется за койку, за стены. Хватает ртом воздух, делает последний вдох, и вот уже поглотившая ее вода плещется под самым потолком.

Элис коснулась шеи, в горле стоял ком. Какой-то экипаж накренился, огибая угол, и его блестящая черная стенка пролетела в дюйме от ее лица. «Осторожнее, леди!» – прокричал кучер, уносясь вдаль.

Элис отошла от края тротуара. Перед глазами возникла другая сцена. Джейн в ужасе. Она вырывается из каюты. Пробивает себе путь по узкому коридору, расталкивая других пассажиров. Бросается к толпе взбунтовавшихся матросов, которые не желают тонуть вместе с кораблем, орут и быстро разматывают канаты. Джейн уже в шлюпке. Ветер и дождь хлещут ее по лицу. Они гребут к берегу. Джейн переваливается за борт, она босая, волны швыряют ее тело о камни, она рвется вперед, утыкается лицом в песок, ползет, цепляясь пальцами за что придется, тащит себя прочь от океана, с судорожной радостью целует сушу.

Она представила Джейн в теплой комнате. Завернутой в толстое шерстяное одеяло.

Больше всего Элис хотелось взять это одеяло и укутать Джейн поплотнее, с головой. Чтобы не видеть ее лица. Минуты тянулись бесконечно. Боль в груди все нарастала и нарастала, Элис уже не видела ничего, кроме лица Джейн.

Дома Генри раскачивал Мельбу на коленях, няня и Бесси начищали на кухне кастрюли. Они ничего не знали. Газета со страшным заголовком исчезла из дома вместе с Элис.

– На лошадке едет леди, цок-цок, цок-цок.

Может, это не ее жизнь? Или, вернее, не та жизнь, которую она должна была бы прожить. Может, ее душу когда-то в про шлом отравили и она превратилась в жестокую уродину?

Ее наконец заметили. Мельба сползла с отцовских коленей.

– Ну все, – сказал Генри, ласково шлепая дочь по попе, – теперь приставай к своей мамочке.

Мельба с радостным криком подбежала к Элис, вцепилась в юбку и, не дождавшись ответа, переключилась на кузину Уэнлин, завязывавшую шнурки. Одеяло, которым Элис накрыла Джейн, уже было размером с дом, размером с небо, оно погребло их всех под собой. Вот Генри – смотрит на нее и подмигивает. Вот Этель – держит в руках ее сердце. Вот Джейн – приветственно раскидывает в стороны руки, одновременно живая и мертвая, сладострастная под покровом тьмы, родная, словно еще одна сестра.

– Элис? – окликнул Генри. – В чем дело?

Она не ответила. Послышался шум, чья-то машина затормозила у тротуара.

Она подошла к двери и узнала машину Кларенса Берри, узнала неподвижный женский силуэт на заднем сиденье. Кларенс в самом деле отправил к ней Этель.

– Хочу кататься! – закричала Уэнлин.

Мельба оттолкнула ее:

– Кататься, кататься!

– Цыц! – прикрикнула Элис с такой злостью, что девочки мигом замолчали. – Вы обе останетесь здесь.

Она спустилась по ступеням, прошла по дорожке. Открыла дверцу машины, не дожидаясь, пока это сделает водитель.

– С днем рожденья тебя, – пропела она срывающимся фальцетом.

Этель, на лице которой не дрогнул ни единый мускул, велела ей быть не такой вульгарной.

– Куда едем? – спросил водитель, выруливая на проезжую часть.

– К океану, – сказала Элис, бросив нервный взгляд на сестру. – Нам обеим не помешает хорошая порция свежего воздуха.

Дороги Лос-Анджелеса теперь позволяли как следует разогнаться. Они летели по новым улицам мимо ресторанов, банка, остовов будущих зданий, тонущих в дневном зное. На Этель было серое платье с глухим воротом, на груди приколота брошь в виде цветка, в рубинах и аметистах дробился солнечный свет.

– Ты уже знаешь о «Серебряном долларе»? – спросила Элис.

– Конечно.

– И?..

– Что «и»? Это ужасная трагедия.

Этель сидела, вцепившись руками в сумочку и неотрывно глядя перед собой. Если бы не настойчивость Кларенса, ее бы здесь не было.

Элис наклонилась и, стараясь побороть страх, что сестра ее оттолкнет, взяла Этель за руку.

– Столько всего между нами пошло не так, – тихо сказала она, – но я хочу все исправить. Я хочу попросить тебя о прощении.

Молчание. Наконец Этель сказала:

– Как ты смеешь о чем-то меня просить. – В ее голосе звучала неприкрытая враждебность. – Конечно, мне тоже есть о чем пожалеть, – продолжала Этель. – Я ревновала Кларенса к Джейн. Таила недобрые мысли. Но мне за них стыдно. Мы были с ней так жестоки.

– Неправда, – возразила Элис, – с этим я не согласна. Мы делали что могли. А вот она добрых чувств к нам не питала.

– Элис, ты себя слышишь? – Этель наконец повернула голову, лицо у нее пылало. – У тебя есть все, но ты по-прежнему полна упреков. Ты не готова подарить покойнице даже крохотную толику доброты.

– Ты права. Прости.

– Можешь не притворяться. – Этель закрыла глаза – казалось, она собиралась с силами. Потом снова заговорила: – Хочешь знать, о чем я подумала, когда узнала, что корабль затонул? Мне в голову пришла ужасная, нелепая мысль.

– Какая?

– Мне даже страшно произносить это вслух, но я скажу. Я подумала: это Элис. Элис потопила корабль. Я знаю, что это безумие, но я подумала именно так.

Это было уже слишком. Слишком больно. Элис забыла про Джейн. Она бы все отдала, чтобы время повернулось вспять, чтобы мир стал таким, как прежде. Как в тот день, когда телеграмма от Этель выдернула Элис с выжженной солнцем, заросшей сорняками фермы и отправила ее в путешествие. Или в тот день, когда Этель нуждалась в ней как в матери Мельбы, ведь только Мельба приносила ей радость.

– Как я могла потопить корабль?

– Я же сказала, что это глупость.

– Но ведь ты меня любишь, – Элис снова потянулась к руке сестры, – ты не можешь меня не любить. Иначе моя жизнь не имеет смысла. Неважно, чудовище я или нет. Я твоя сестра. Мы столько всего пережили вместе. Представляешь, если бы нам в детстве удалось хоть на секунду увидеть, как мы теперь живем? Мы бы ни за что не поверили.

Авто подскакивало на неровностях дороги, мотор ревел. Городские улицы сменились холмами, покрытыми разноцветьем маков и люпинов. Машина, взбираясь в гору, оставляла следы на земле, которую еще тысячу лет, если не до конца времен, будут называть Калифорнией.

– Ты должна любить меня, – настойчиво повторила Элис.

Вся ее жизнь учила быть настойчивой. Сжимая руку Этель, она почти улыбалась, хотя сестра и пыталась отстраниться.

– Посмотри мне в глаза. Ты меня любишь. Иначе просто не может быть.

Машина вскарабкалась на плато. Элис все говорила и говорила, Этель все так же смотрела прямо перед собой.

Под широкой полосой неба тянулась широкая полоса океана. За спиной у них, словно