Запрещенные книги в Берлине - Дейзи Вуд

Эрнст не принял во внимание ее возражения. Он очень озлобился в последнее время, как будто Адольф Гитлер обращался непосредственно к нему.

– Нам может пригодиться знакомство с таким парнем, как Грубе, – вмешался в их разговор Отто. – Нацисты день ото дня набирают силу.

На сентябрьских выборах нацистская партия увеличила процент своих голосов в семь раз, и теперь штурмовики в коричневых рубашках сделались вездесущими: они расхаживали с важным видом по улицам, ожидая, что люди будут им салютовать. Вся эта неряшливая, безработная молодежь, что раньше околачивалась без дела на перекрестках, теперь коротко постриглась и обрела свое, практически идентичное лицо – лицо, от которого Фрею бросало в дрожь.

Но Амзелям нужны были деньги, а на ее объявление о сдаче комнаты никто больше не отозвался. И в тот же день, в который Фрея вышла на работу в «Волшебный сад», в их квартире поселился герр Грубе. В каком-то смысле он был идеальным постояльцем: вел себя тихо, поддерживал в комнате порядок и проводил большинство выходных, катаясь на велосипеде или гуляя в своих кожаных штанах по сельской местности к югу от города (в любую погоду). По будням он, не стесняя никого из домочадцев долгими сборами, неизменно уходил на работу, ровно в восемь утра – в синем костюме, уже блестевшем на коленях и локтях, и серой рубашке, явно не по размеру: она натягивалась на его груди так, что пуговицы грозили в любой момент оторваться.

Фрея не доверяла герру Грубе. Он обладал поразительной способностью материализоваться ниоткуда и вырастать внезапно перед ней, когда она мыла посуду или направлялась в ванную комнату. Ему нравилось ходить по их квартире голым по пояс, и его бледная, гладкая кожа вызывала у Фреи отторжение и неприязнь. Девушке казалось, что она должна была быть склизкой и липкой на ощупь, как у некоторых морских существ. И от одной этой мысли ее передергивало. Глаза герра Грубе тоже были блеклыми, оттенка слякотного снега. И он всегда предпочитал отводить свой взгляд в сторону, избегая встречи с кем-то глазами. Фрея никак не могла заставить себя называть его просто по имени, – Вальтером – в отличие от отца и брата. Отто восхищался их постояльцем, потому что тот был подтянутым и мускулистым и имел набор гирь, которыми разрешал ему пользоваться. Эрнст ценил то, что герр Грубе держался особняком, не лез в их семейные дела и не пытался вовлечь его в ненужные, пустые беседы.

Фрее пришлось обитать в двух разных мирах. Дома она оказывалась среди неразговорчивых мужчин, а в клубе ее окружали смеющиеся, плачущие, пререкающиеся и ссорящиеся, любящие и ревнующие женщины. Первые несколько недель Фрея так старалась проявить себя и достойно выполнить все поручения фрау Бродски, что даже не запоминала их имена (всех, кроме Перл, к которой она чувствовала особое расположение). Девушки же приняли ее сразу. И вскоре артистическую уборную стали оглашать крики: «Фрея! Пойди сюда! Срочно!» А потом уже и она стала соотносить их лица с именами. И, прислушиваясь к их разговорам, – пока прикалывала оторвавшуюся плечевую лямку или помогала подбирать костюмы, – Фрея составила представление о характере каждой.

В клубной труппе были русая косоглазая Анжелика, появлявшаяся всегда в самую последнюю минуту и курившая как паровоз даже в сценическом костюме; две Софи (одна пела как соловей, но танцевала как слон, другая вертелась колесом по сцене так, словно была гуттаперчевой ); мама – Жизель, всеобщая подруга и поверенная; злобная Хельга, крутившая роман с банкиром, не собиравшимся уходить от жены; Карин, чья худоба и бледность не оставляли сомнений в том, что она нездорова; Ирмгард, работавшая в дневное время учительницей и уже изнуренная к вечеру; и эксцентричная англичанка Виолетта.

В то время в моде была стрижка боб, но Виолетта и здесь выделялась: выбритый затылок подчеркивал ее длинную, изящную шею. И все сворачивали головы, когда она проходила мимо – отчасти по причине ее необычной одежды (Виолетта с одинаковой вероятностью могла появиться и в пиджаке с галстуком, и в вечернем платье; и ее даже можно было принять за красивого юношу, если бы не великолепная фигура), отчасти из-за ее ослепительной кожи, больших серых глаз, обрамленных темными ресницами, и широкого, чувственного рта, так обворожительно выгибавшего уголки губ. Фамилия у девушки была невыговариваемой, и потому все звали ее просто «фрейлейн Виолетта». Никто толком не знал, да и не понимал, что она делала в Берлине и тем более в «Волшебном саду», но Виолетта была забавной и нравилась гостям – причем как мужчинам, так и женщинам, и остальные девушки не докапывались до нее.

Виолетта и Хельга были самыми высокими девушками в труппе и выступали в сольных ролях попеременно. Но звездой, вне всякого сомнения, была Виолетта. В ней было что-то дикое, первобытное, буйное, и это отсутствие всякой сдержанности делало ее выступление магнетическим. Когда девушка танцевала, Фрею охватывало неописуемая жажда – свободы, жизни, полной страсти и драматизма.

Вдохновленная Виолеттой и гламурным миром, в котором она теперь вращалась, Фрея начала одеваться по-новому. В один из дней, вооружившись ножницами и иголкой с ниткой, она перешила весь материн гардероб – переиначив вырезы и подолы, переделав старомодные рукава блузок и украсив черные рабочие платья Ингрид защипами, лентами и поясками. Новый стиль, как ей мнилось, был элегантным и в то же время богемным. А потом в одну из суббот девушка обрезала свои длинные каштановые волосы: боб выгодно подчеркнул ее скулы и волевой подбородок.

– Боже правый! – воскликнул, увидев ее, Эрнст. – Остричь такие прекрасные волосы! Они ведь так тебе шли. Что сказала бы на это мать?

– Она сказала бы, что я поступила разумно, – ответила Фрея. – Когда я была маленькой, она всегда сетовала на то, что ей приходилось причесывать меня каждое утро.

– Устроившись в этот дурацкий театр, ты стала крайне самоуверенной, – сердито сверкнув глазами, заявил Эрнст.

Но Фрея пренебрегла его неодобрением. Прежде она никогда бы не осмелилась дерзить и перечить отцу. Но теперь должна была отстаивать себя. Если действительно желала вырваться на волю. После смерти Ингрид, выступавшей семейным миротворцем, между Фреей и Эрнстом больше не было буфера, и девушке становилось все трудней мириться с его ограниченными, зашоренными взглядами. А Эрнст, хоть и согласился вынужденно с ее устройством на работу и необходимостью взять