Гейне. Двойная игра - Анатолий Олегович Леонов

любую советскую литературу за пределами своего круга. Как бы то ни было, участники таких клубов были молоды, жизнерадостны и с удовольствием превращали свою жизнь в веселую игру.

Однако собравшиеся у Большого Новодевичьего пруда отличались от них. Здесь не нашлось места для юных дарований и безвестных «гениев», эпатирующих публику блестящим высокомерием и восхитительной наглостью. У каждого за плечами был жизненный опыт, карьера, положение в обществе и заслуженное имя. Все в прошлом. Осталась лишь память о былом, причинявшая нестерпимую боль.

Уныние и безысходность — отражение избирательности памяти. Оглядываясь назад, отчаявшийся человек видит все развилки собственной истории, моменты выбора, когда все могло пойти по-другому, забывая, что каждый выбор имеет цену и не гарантирует счастливого исхода. А гнетущая тоска не позволяет отпустить утраты. Смерть, расставания, потери — неизбежная часть жизни, но смириться с этим трудно. Кажется, что вместе с ушедшими людьми и обстоятельствами человек теряет часть себя и жизнь никогда не будет прежней.

Ничего подобного у членов каких-нибудь «Шекспир-Банджо», «Бандаша» или «Шерфоля» в силу юного возраста в помине не было, а вот у обитателя Новодевичьего монастыря хватало с запасом.

Глебов подошел к компании как раз в тот момент, когда Воскобойникова закончила петь.

— Браво! — раздались восторженные возгласы и жидкие аплодисменты.

— Господа! Что же вы не едите? Все стынет! — Воскобойникова обвела гостей заботливым взглядом. — Угощайтесь. Милости прошу!

Слушатели, только что пускавшие сентиментальные слезы по былому, охотно откликнулись на приглашение, шумно приступив к довольно скромной трапезе.

— Нет и нет, дорогой мой граф! — воскликнул похожий на пасхального кролика знаменитый искусствовед профессор Сидоров. — Я продолжаю утверждать, что символизм мертв с приходом большевиков. В двадцать первом умер Блок, в двадцать четвертом ушел из жизни Брюсов. В тридцать четвертом Андрей Белый. Жив Вячеслав Иванов. Но молодые поэты, заимствуя символику, идеи космизма и урбанизма, антропософию оставляют невостребованной. А без нее нет символизма. Парируйте, батенька!

Благообразный старик с окладистой бородой и пышными усами, в прошлом талантливый художник и бывший граф Павел Сергеевич Шереметев, не ожидавший подобного напора, с удивлением посмотрел на профессора Сидорова.

— Да я же не спорю, уважаемый Алексей Алексеевич. Давайте лучше спросим, что об этом думает наше солнышко, Борис Александрович! Последний из могикан Серебряного века!

Все взгляды направились на худого, чахоточного вида мужчину шестидесяти лет, сидевшего в инвалидной коляске. Спинная сухотка вследствие застарелого сифилиса четверть века назад превратила пышущего здоровьем и творческой наглостью кумира экзальтированных курсисток, друга Блока, Бальмонта и Ходасевича в парализованного калеку, не способного передвигаться без посторонней помощи. Впрочем, болезнь не смягчила его взрывного, неуживчивого характера и никак не отразилась на его «пещерном» мировоззрении убежденного монархиста и дворянина-реакционера, полагавшего начало всех бед России — от реформ Александра II, особенно от отмены крепостного права.

Садовской, одетый в небесно-голубой халат с кружевным воротничком и серебряными пуговицами-гренадами, имел желчный, язвительный взгляд, точно ненавидел весь свет, но тщательно скрывал это за маской философского глубокомыслия и сдержанной рассудительности. Не произнося ни слова, он одними глазами подозвал жену. Воскобойникова сразу встала за спиной мужа и выдвинула коляску на середину импровизированного круга. Поэт внимательно, словно в первый раз, посмотрел в лицо каждого из стоявших вокруг людей.

— Я видел, как умер Белый, — наконец произнес он сиплым, словно простуженным голосом, ритмично грассируя и гнусавя, словно читал стихотворение. — Смерть так и косит наших… Тело сожгли. «Пепел» и «Урна»[12]… Ужасен конец всех символистов нашего поколения. Даже Ликиардопуло[13] сошел с ума… Медитации до добра не доводят. Белый умер от склероза мозга. Хоронили его по-собачьи, с музыкой и гвалтом.

Садовской еще раз осмотрел притихших слушателей слегка слезящимися, красными то ли от бессонницы, то ли от действий каких-то препаратов глазами, точно хотел убедиться, правильно ли его поняли и по достоинству ли оценили весь символизм сказанного.

— Всюду борьба обреченных миров, — продолжил он, удовлетворенно кивнув. — Иногда прошлое до того выпирает, что становится ясно ощутимым, почти осязаемым. Но одним минувшим разве прожить? А изнанку бытия, что сочится из старческих пор не только Москвы, но и всей страны, можно ли считать жизнью? Ведь русская история кончается, неумолимый химический процесс овладел бесчувственным телом разлагающейся России.

— Борис Александрович! — почти рыдая, завыл подошедший Глебов, театральным жестом закрывая ладонью лицо. — О! Мое бедное сердце!

Садовской бросил на Глебова быстрый взгляд и грустно усмехнулся:

— А сердце равнодушно. И так жутко внимать вашим рассказам: точно слушать панихиду над самим собой. Близится эпоха войн и военных слухов.

Несчастный калека снизу вверх посмотрел на Воскобойникову, мягко похлопал по руке, лежащей на его левом плече, и вдруг начал читать:

— Так Вышний повелел хозяин,

Чтоб были по своим грехам:

Социалистом первым — Каин,

И первым демократом — Хам.

Раздались аплодисменты, сопровождаемые восторженными криками.

— Браво, Борис Александрович! Почитайте что-нибудь еще! Из нового!

Глебов с энтузиазмом тряс руку Садовского, точно собирался вытрясти из него эти поэтические откровения. Садовской с усилием вытащил ладонь из цепких объятий бывшего предводителя дворянства.

— Извольте, Василий Петрович. Не совсем новое, но…

Карликов бесстыжих злобная порода

Из ущелий адских вызывает сны.

В этих снах томится полночь без восхода,

Смерть без воскресенья, осень без весны.

Всё они сгноили, всё испепелили:

Творчество и юность, счастье и семью.

Дряхлая отчизна тянется к могиле,

И родного лика я не узнаю.

Но не торжествуйте, злые лилипуты,

Что любовь иссякла и что жизнь пуста:

Это набегают новые минуты,

Это проступает вечный день Христа.

Садовской закончил читать свое стихотворение без акцента на последней строчке, словно за ней должно было следовать продолжение. Но его не было! Наступила тишина, которую нарушил резкий и высокий голос Василия Глебова.

— Господа, доколе мы, настоящая русская интеллигенция, будем безропотно терпеть грубый большевистский сапог на шее нашей России? Пора что-то делать, а не просто болтать! Борис Александрович прав. Грядет время великого очищения. Солнце для России взойдет на Западе. Мы не можем его просто ждать.

Затеявший весь этот сыр-бор и на время ушедший в тень профессор Сидоров поддержал его с набитым ртом.

— Все верно, господа! — закричал он, размахивая надкушенной кулебякой. — Предлагаю прямо сейчас, здесь, в этом святом месте, объявить о создании антибольшевистской организации, целью которой будет являться возрождение монархии в России! Руководителем я предлагаю выбрать нашего обожаемого Бориса Александровича Садовского! Кто за?

Все присутствующие под одобрительные возгласы подняли руки.

— Единогласно!

Слегка ошарашенный таким