Янакуна - Хесус Лара

- Симу! Ненаглядный мой сынок! Твое тело уходит от нас, но душа навсегда останется с нами! Ты уйдешь в далекий путь; там, на небе, христиане живут вместе со святыми, там ты сможешь увидеть самого господа бога, сможешь подойти к нему и поговорить. Заступись же за нас! Попроси, чтобы он дал нам хижину, дал пищу, дал хвороста для очага! Выслушай нас, Симу, выслушай и не забудь о нашей просьбе!

Когда стемнело, пришли женщины, они тоже плакали над трупом Симу. Мужчины приходили прямо с поля. Они входили в пещеру, становились на колени, тихо беседовали с покойником и выходили. Собралось много народу, люди толпились у входа в пещеру, будто чего-то ожидая.

Несмотря на то, что родственники принесли для Симу одежду, его пришлось оставить в изодранном окровав­ленном платье — он настолько окоченел, что переодеть его не было никакой возможности. Женщины завернули тело в пхуллу, а сверху перебинтовали длинными лен­тами. Потом Симу положили на носилки и вокруг них зажгли четыре светильника. Симу ждал, когда его поне­сут к последнему пристанищу.

На другой день пеоны опоздали на работу. К общему удивлению, молодой хозяин долго не появлялся. Тогда пеоны сели на краю поля и начали сосредоточенно жевать коку.

- Почему не идет молодой хозяин? — спросил юноша с открытым детским лицом.

- Вчера приехал его старший брат, — сказал кто-то.

- Ну, нет, — возразил грубый голос. — Скорее всего, он что-то пронюхал...

Эти слова услышал находившийся поблизости хиля­ката тата Апули.

- Ньу Исику прискачет с минуты на минуту, и бу­дет нехорошо, если он увидит, что мы бездельничаем.

- Почему, татай? — спросил тот же грубый голос. — Разве не лучше...

- А ну-ка, идите работать! — приказал хиляката. Пеоны принялись за работу, но двигались неохотно и вяло. Вдруг один молодой пеон закинул мотыгу за плечо и закричал:

- Хватит! Довольно надрываться!

Все остановились. Хилякаты даже не пытались удер­жать пеонов, и они, словно повинуясь властному зову, двинулись к пещере, где лежал Симу.

До кладбища было очень далеко, оно находилось в другом конце имения, поэтому покойника вынесли засветло. Добрые женщины принесли Вайре черную льихлью, а маме Катире черную юбку. Уже темнело, а длин­ная траурная процессия все еще тянулась по горным тро­пинкам. Слез у мамы Катиры больше не было, охрип­шим голосом она причитала, восхваляя добродетели умершего сына, вспоминая, как он спас ее от беспросвет­ной нищеты. А Митмаяна, не отрывая сухих, воспален­ных глаз от носилок, тоже охрипшим голосом кричала, призывая к мести. Женщины безуспешно успокаивали ее. Солнце садилось, когда похоронная процессия оги­бала асьенду; до кладбища уже оставалось немного. Но­силки с телом Симу пересекли аллею, обсаженную бузи­ной, когда индейцы увидели ньу Исику, который стоял у ворот с винтовкой в руках. Он погрозил кулаком, по­том вскинул винтовку и выстрелил. Пуля просвистела над головами индейцев.

Симу хоронили без священника, без хора, без поми­нального обеда, как хоронят самых бедных пеонов, у ко­торых ничего нет: ни хижины, ни скота, ни земли. Даже у червей есть жилище и еда, но у обездоленного, разо­ренного индейца нет очага, нет одежды, нет пищи.

Толпа медленно расходилась по горным тропам. Мама Катира и Вайра плакали над дорогой могилой. Тата Апули силой поднял их с земли и повел в свою хи­жину.

- Зачем ты ведешь нас? — всхлипывала Вайра. — У нас ничего нет. Мы теперь совсем одни. Мы останемся здесь и будем плакать, пока не умрем…

- Не говори так, — утешал ее старик. — Мы поддер­жим вас, дадим вам все, что нужно, и приютим у себя.

- Нет, нет! Как только ньу Исику узнает, что мы здесь, он прикажет выбросить нас из селения.

- Мы этого не допустим. Так решил народ.

Вайра недоверчиво посмотрела на него. Тут мама Ка­тира решительно вмешалась в разговор. Она уже стара, и ей все равно, где оплакивать Симу, на его могиле или в хижине, но в хижине все же теплее и уютнее.

По дороге тата Апули сказал Митмаяне, что муж­чины селения собираются сегодня в ущелье. Но Вайра, погруженная в свои мысли, казалось, не слышала его. Она шла молча, пока старик рассказывал, что они за­думали.

Наши индейцы слишком робки, — наконец проговорила она. — Их запугали кхапахкуна. В долине ин­дейцы не такие, они бы не стали так долго терпеть изде­вательства хозяина, там народ смелый.

- Не так мы боязливы, как ты думаешь, — отвечал тата Апули. — Ты знаешь, что большая буря начинается с тихого ветра?

- Что ты говоришь, тата Апули! — в испуге восклик­нула мама Катира. — Опомнись ради бога!

Глаза Вайры загорелись, какое-то нервное возбужде­ние охватило ее. Она наспех закусила и многозначительно посмотрела на тату Апули.

- Не надо торопиться, — заметил тата Апули, кото­рый от волнения не потерял аппетита. — Лисица не спу­стится к корралю, пока все вокруг не затихнет.

- Зачем ты пугаешь меня, тата Апули? — дрожащим голосом пролепетала мама Катира, — Я никак не могу поверить, что вы говорите серьезно. Неужели вы и вправду подыметесь против хозяина?! Ничего хорошего вы этим не добьетесь, нам же потом будет хуже. Разве полевые мыши побеждали когда-нибудь гадюку?.. И мой вам совет: никуда не ходите и одумайтесь, пока не поздно. Спрячьте ваш гнев подальше, иначе новые бед­ствия обрушатся на головы индейцев.

- Теперь мы не можем остановиться, — сказал тата Апули. — Все уже решено. Мы долго думали — месяцы, а может, и годы, прежде чем сделать этот шаг, теперь мы не отступим.

Мама Катира упала ему в ноги и, обнимая колени старика, со слезами умоляла отказаться от опасного ре­шения; она обращалась к святым, чтобы они образумили непослушного. Жена таты Апули последовала примеру мамы Катиры, но он встал и вышел вслед за Вайрой из хижины. Вдогонку им неслись рыдания обеих женщин.

Темнело. Люди группами сходились в ущелье, кото­рое было недалеко от имения. Одни сидели на корточках, другие лежали, прислонясь к скале, третьи возбужден­но переговаривались. Кое-где мерцали огоньки си­гарет, осторожно прикрытые рукой. Собрались еще да­леко не все. Узнав, что пришел тата Апули, люди окру­жили его.

-