Венчание с океаном - Владимир Владимирович Личутин

Но больше всего меня занимает исключительный характер кочевого помора-скифа, создавшего свою мифологическую историю как бы вне природного времени в обители рая, у горы Меру под Полярной звездою. Взяв за эталон душу свою совестную, связав ее с Господом, грубый тяжелый быт поморы проживали по языческим привычкам и заповедям народов-варваров (самодинов), которые в центре своего существования поместили оленя и на этом закончили свое духовное развитие, посчитав душу жалким невидимым придатком тела – этого врана и нечистой свиньи. Самоеды как бы подсказали миру, что больше ничего человеку и не надо в жизни, ибо все остальное мираж, искус, блазнь и голодные слезы вечно несытой утробы, не умеющей жить малым, как птицы небесные, которые не работают, но верховный Нума всегда прокормит беспечных пулонцев и соколов: птицы уведомлены, что из этого мира земного в мир небесный ничего нельзя унести с собою… и пользуйся тем, что влезает в брюхо…

Помор обитал посреди океана так, будто впереди у него жизнь вечная-бесконечная; уходил в поход на годы, не зная, вернется-нет, скитался среди суземков, ведя звериный образ жизни, голодный, насквозь иззябший, в промокшей одежонке, едва просушенной на жидком костерке, бесконечно усталый, порою прикорнув где-нибудь под кережкой, сунув в рот хвост нельмы или муксуна, если подфартило с рыбой. А наутро, едва оклемавшись, вылезши из-под елушника, двигал лыжи-кунды, подбитые лосиными камусами, не зная куда, чтобы в очередном таежном распадке найти якута и взять с него с бою в царев сундук соболий мех…

И где тут, братцы мои, «кипящее» золото Мангазеи, легенду о котором так звучно расписали по европейским торжищам?..

* * *

Груманланы, охотясь в Ледяном океане, долго жили зверем, и морская пашенка, забирая к себе лихи мужиков, кормила русскую деревню. Одна надежда была на звериные промыслы, и отставать от воды народ не собирался: да и у чего жить, если скудная пашенка не кормит, то зябели, то замоки, соболя и куничку повыбили еще в досюльные времена, в тайге повыбили, ходовая белка ушла за Печору, царь Петр прижал христовеньких налогами, погнал на костры, и, защищая свою родову, старинные устои и праведную христианскую веру, помор стал всматриваться на восток, откуда по утрам играло солнце и сулились всякие блага…

Вот и вести пришли от мезенцев, что по-за Обью наплодилось много соболя, животинки редкой, угревной, шерстистой, и на справный народ по многим столицам на редкую скотинку напал угар, и цены на нее круто пошли вверх. За один рубль стрелец служил год, на эти деньги кормил семью, и жизнь воя крестьянам казалась безбедной – это были те живые деньги, которых мужик веком не видел. А там, на торжище в Мангазее, за одного соболька порою дают двадцать пять рублей – ну как тут, братцы мои, не одуреть. Ну, сколько-то насочиняют, наверное. Без вранья ни одна сказка не живет…

И груманланы-промышленники, что побойчее, и всякая гулящая холостяжка на время отвернулись от океана, стали снаряжать кочи в Обскую губу, на реку Таз. Путь неблизкий, страшенный, порою и в два года не управиться, если подстерегут торосья, то и головы не сносить.

Это на поморском берегу возник в давние поры удивительный тип крестьянина, которому нет примера в других губерниях, кроме Вологды, Вятки и Перми – купец-промышленник, а затеялся он в Мезенской волостке еще при великом князе Иване Калите, человека бесстрашного, норовистого, склонного к дальним морским походам, но не простодыры, а расчетливого, который и в прогар не попадет, и впросак его не поймать, смекалистого, а кой-где и пройдошистого, умеющего рисковать своей жизнью, из копейки ковать рубль, натуристого, но и не забывающего Христа и его завета, что Бог дает человеку деньги нищих ради. Много можно сказать о поморе-промышленнике, и каждое слово будет в строку, из главного смысла не выпадет… Из Мезени вышли промышленники братья Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Мельниковы, Шевкуненко, из Архангельска – Михаил Сидоров и Попов… Сидоров, сын купца третьей гильдии, был домашним учителем. Такая заурядная жизнь скоро наскучила ему, и он подался в Сибирь, где у него открылся талант русского промышленника и предпринимателя. Сидоров заложил на обнаруженных золотых жилах двести приисков, нашел месторождения графита и других ценных руд, открыл плавание на больших судах из устья Енисея в Санкт-Петербург, стал соучредителем Томского университета, всходил на вершины Северного Урала, чтобы самому исследовать путь будущей железной дороги, которую задумал протянуть через Камень на Салехард, занялся добычей ухтинской нефти, подал заявки на разработку недр на Новой Земле и т. д. и т. п. Это был удивительный энергичный пламенный человек, истинный груманланин, всю свою жизнь положивший на алтарь России, истративший на грандиозные замыслы все нажитые капиталы и кончивший земные дни в долговой яме. Чтобы шире показать богатства Севера, Михаил Сидоров устраивал в Петербурге званые обеды, куда приходили самые знатные люди государства…

Братья Коткины заработали свой капитал на соболях.

* * *

Теперь несколько слов о соболях, которые и повернули взгляд груманланина на восток, разожгли (помимо всего прочего) его азарт.

Самого дорогого черного соболя в старину называли «аскыр». Наиболее высоко ценились соболя Якутского кряжа, затем идут Баргузинский, Камчатский, Амурский, Минусинский, Алтайский, Енисейский, Кумарский, Зейский, Буреинский, Камчатский. Самый дешевый Тобольский кряж… Но торговцы пустили слух, что в Мангазею ненцы привозят самого лучшего соболя, который водится в Приобской тайге. Перекупщики кинулись на реку Таз и тем еще более раскрутили цену, из Тобольска по Оби тронулись к Ямалу сотни кочей кочмар и лодий, на каждом судне было по двадцать-тридцать покрутчиков, и в скором времени дальнее скрытое от людских глаз зимовье превратилось в «сказочный» город, где самородки якобы попинывают по улицам ногами, а старожильцы едят и пьют из золота, ходят в юфтевых сапожонках с золотыми подковками и в богатых собольих шубняках.

До прихода русских охотников в тайгу самодины соболей не били, а брали, если сам залезет в кулемку. Из меха соболей шили головные уборы, наушники, рукавицы, использовали для подбивки охотничьих лыж. В древности соболей в суземках было невероятно много; промышленник отлавливал за сезон до восьмидесяти голов, но шкур с соболей не сдирали, считалось, что собачий мех более ноский, но использовали мясо для еды и рассказывали, что камчадалы были только рады, когда ясак с них брали соболями. Нож меняли за восемь соболей, а топор за восемнадцать… Богатые бояре из соболя шили шубы с подбоем из горностая, верх крыли английским