Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

В конце XVII столетия на Енисее был срублен таможенный острожек «Новая Мангазея». Поморы сделали решительный шаг на восток, приблизившись к Таймыру и проливу Аниан. Двести лет понадобится англичанам, чтобы распечатать этот зачарованный полуостров.

* * *

Сказок про Мангазею много. Превратили ее в северный Клондайк, плохо представляя, что такое немилосердная Арктика, где в давние поры, когда в этих местах летняя температура была на двенадцать градусов выше, когда росли каштаны и величественные кедры, когда по лесным кулигам и по Лукоморью паслись стада мамонтов, то здешние места можно было сравнить с древним Египтом. Но, увы, неожиданно похолодало, навалились на арктов снега и льды, пронизывающие ветра с севера, и несчастным людям пришлось бежать…

И лиственничные боры превратились в комариные тундры, а вместо арктов и лукоморцев пришли в райские места самоеды, и счастливая жизнь беспечных людей превратилась в жалкое прозябание и никому не известная, затерянная у Скифского океана страна обернулась в миф и празднично раскрашенную легенду о былой сладкой жизни. Но ведь что-то завораживающее, как туманное отражение, сохранилось в возбужденном московском уме об удивительных богатствах Ямала, доставшихся самоедам?..

Сказывали, что в Мангазее более тысячи домов-усадеб, что кровли трех храмов и шеломы покрыты сусальным золотом, их сияние далеко видно с Тазовской Губы, что по мостовым, цокая каблучками выступок, гуляют северные красотки в собольих палантинах, и еще многое другое, завидное, привирали «гулящие» мужики, чтобы завлечь торговых людей на Ямал. Но не признавались, что каждый соболек достается через великие труды, что маленький острожек срублен на вечной мерзлоте, что вокруг становья пучится бездонная болотная хлябь, в теплые дни пуская тухлые пузыри и полчища гнуса, что по осеням затяжные дожди и никуда не выйти из жила, а зимою заваливает снегами по самые дымницы, что охотники летом жалко ютятся в длинных бараках, напоминающих сараи, и спят поморцы на нарах, сунув под голову полу малицы, что летом в леса они не ходоки, ибо достают пушного зверя с октября по февраль, когда выкунеет, пока на дворе стоят холода, что добытого соболя нельзя утаить, ибо, пойманный на запретном, охотник получает за утайку соболя наказание…

Для самодинов же ясак, наложенный государем, был совсем не в тягость, ибо соболь у манси, ненца, ханта, якута и чукчи никогда не был в цене, а качеством опережал его густой мех собаки или тот же «камус» с ноги олененка, которым русские зверобои подбивали испод лыжи. А самодины крыли низы лыж собольим мехом, который быстро истирался при ходьбе по гольцам и таежной чищере… Природа скоро обучала человека пользоваться тем, что его окружает, есть то, что дает местная «пашенка», и шить одежды из того известного материала, что растет в его округе… Новые люди с Оленьей реки из рода Ачаны платили ясаку по пять соболей; род мунгаи – двадцать пять человек, платил ясаку от двух до восьми соболей и один-два недособоля».

Прием ясака целовальником был делом непростым и связан с риском для жизни. Служилые люди захватывали заложников (аманатов) силой, держали их в Мангазее или в Туруханском зимовье и за них получали ясак. И чем знатнее был князек, тем большую род его выплачивал за своего владетеля подать. Собирали ясак по зимовьям, разбросанным по всему краю. Зимовье считалось главным местом царской власти, и целовальники жили в них зимою. К условному сроку к становью приходили чужеземцы и приносили ясак, бросали его через окно в избу. А сборщик одаривал одекуем (стеклянными бусами), оловом и хлебом.

Мангазейские инородцы, – писали воеводы в Москву, – боятся входить в избу, чтобы сборщики подати не взяли их в аманаты, а сами целовальники боятся выходить из зимовья и сидят запершись. Аманатов держали в Мангазее в тюрьме, а когда уезжали за ясаком, то брали аманатов с собою и держали в зимовье, пока не получат соболей. Но, получив ясак, аманатов не отпускали, а снова возвращали в Мангазею в тюрьму. Их кормили хлебом и юколой, но в зимовьях кормили только хлебом.

У меновых племенных отношений были тоже свои вековые неукоснительные правила: торговля была немая без толмача, когда одна сторона оставляла товар и удалялась в сторону, а другая подходила, оставляла на обмен свой продукт, и если с другой стороны не было возражений и недовольства, значит, продажа состоялась.

…Из Мангазеи в царскую казну отвозилось за охраною двести тысяч соболей. Столько мягкой рухляди племенные охотники не могли бы добыть, наверное, половину, соболей доставали в тайге промышленники мезенцы, печеряне и пинежане, привыкшие к походным тяготам. Когда иссякал зверь и ручеек соболиный не приносил прежней выгоды, то поморцы решительно сдвигались на восток, отыскивая не обложенные ясаком народы.

В литературе создалось ложное представление, что Сибирь осваивали казаки Дона и Кубани, дескать, оттуда был и Ермак Тимофеевич и привел к купцам Строгановым свое войско, чтобы перевалить за Урал и воевать Сибирь. С южными казаками атаману бы не осилить суровую тайгу и тамошние народы, они бы, несведущие в диких краях, с непривычки живо бы скукожились на первой таежной версте, взволновались и, кинув сабли во влагалища, повернули бы обратно, бросив атамана, к ароматному Русскому морю. Только лет через двести они обстрогаются натурою, отерпнут сердцем, уловят замашки тамошнего народа и станут сибирским войском.

А до того времени всю черновую самую тяжкую работу в Сибири исполнили русские поморы… И кого летописчики и казенные служивые считали казаками, на самом деле были «гулящими людьми-казачатами», выходцами из северных деревень, рванувшими по молодости лет от бесхлебия и бессемейности на службу к царю, записавшись в казаки. Таким был вологодский крестьянин Хабаров, пинежский мужик Дежнёв, братья Коткины, братья Ружниковы с реки Мезени, Откупщиковы, Окладниковы, Личутины и другие: процентов шестьдесят в военных отрядах Сибири были поморами из скифских краев. В деревне Русское Устье до сих пор живут потомки мезенских поморов.

Среди именитых похордников, канувших в пучину Безмолвия и нашего небрежения, был крестьянин с речки Пянда (притока Северной Двины) Пантелей Демидович Пянда, истинный груманланин, лихой победительный вездеходец…

Национальная жизнь творится не по летописным заметкам (где-то чего-то случилось), а самотеком, чаще всего по судьбе, по случаю и воле Божией. Так со дна моря времени поднялись десятки тысяч деревень, сотни городов, опушились, раскинулись по земле, и когда их заметит посторонний взгляд и сообщит о находке, то те старожильцы уже давно оплодились и пустили свой народ на вырост. Пишут, де, стала изникать Мангазея соболями, и ей на смену принялись царские власти ставить Новую Мангазею в Туруханске. Но никто не знает, когда и как возникло мангазейское зимовье, сколько лет минуло, когда привели в то место