Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Самого дорогого черного соболя в старину называли «аскыр». Наиболее высоко ценились соболя Якутского кряжа, затем идут Баргузинский, Камчатский, Амурский, Минусинский, Алтайский, Енисейский, Кумарский, Зейский, Буреинский, Камчатский. Самый дешевый Тобольский кряж… Но торговцы пустили слух, что в Мангазею ненцы привозят самого лучшего соболя, который водится в Приобской тайге. Перекупщики кинулись на реку Таз и тем еще более раскрутили цену, из Тобольска по Оби тронулись к Ямалу сотни кочей кочмар и лодий, на каждом судне было по двадцать-тридцать покрутчиков, и в скором времени дальнее скрытое от людских глаз зимовье превратилось в «сказочный» город, где самородки якобы попинывают по улицам ногами, а старожильцы едят и пьют из золота, ходят в юфтевых сапожонках с золотыми подковками и в богатых собольих шубняках.

До прихода русских охотников в тайгу самодины соболей не били, а брали, если сам залезет в кулемку. Из меха соболей шили головные уборы, наушники, рукавицы, использовали для подбивки охотничьих лыж. В древности соболей в суземках было невероятно много; промышленник отлавливал за сезон до восьмидесяти голов, но шкур с соболей не сдирали, считалось, что собачий мех более ноский, но использовали мясо для еды и рассказывали, что камчадалы были только рады, когда ясак с них брали соболями. Нож меняли за восемь соболей, а топор за восемнадцать… Богатые бояре из соболя шили шубы с подбоем из горностая, верх крыли английским сукном или бархатом.

Шуба из соболя – признак богатства, дородства, ее берегли как символ служебного успеха и божьего покрова, дескать, Господь не оставляет хозяина без призора, такая шуба была целым состоянием, и оно переходило по наследству, хранилась в сундуке и часто встряхивалась, чтобы не источила моль. Носили такую шубу по десятьпятнадцать лет. Мех пышный, шелковистый, легкий, прекрасно греет. Собольи шубы струятся волною, блестят, переливаются от седого до черного…

Девицам из соболя шили душегреи, головные уборы, коротены, праздничные шубейки на выход: порою богатый мех и в крестьянских дворах, где хранили заветы древних и старались похвалиться на деревне свадебным приданым, когда выдавали девицу-княгинюшку замуж… Мех соболя на Руси вызывал зависть у Европы, и лучшим подарком иностранному послу был сорочек соболей. У этой шкурки все шло в работу меховщика и скорняка, каждая шерстинка имела свою цену: и хвост, и подчеревок, и хребтинка, и огузок – все шло за добрый подарок и имело почти ту же цену, что и хребтинка кряжа.

Из Сибири ежегодно везли в места сбора ясака (Томск, Якутск и Тобольск) до двухсот тысяч соболей, ста тысяч черных лисиц, пятисот тысяч белок… Эти цифры недостоверны, ибо по отчетам Тобольска порою из Сибири везли в Москву до пятисот тысяч соболей. Тысячи скрытого улова расходились тайно по рукам, вот они-то и приносили перекупщикам высокие «прибыля».

В местах сбора шкурки пересматривали заново, чтобы не попал «калтан» из весеннего и летнего боя, детеныши и «недособоли», не успевшие выкунеть и обволоситься. Высокий спрос на дорогого зверя ударил по охотничьей душе, побуждал хитрить и лукавить, раскрепостил православную душу, прибыль стала главным мерилом успеха промышленника, пережившего многие путевые опасности и злоключения, и, удачно сходив «за море» за ясаком, взяв аманатов, превращался незаметно из груманланина в удачливого купца; не стало дурным правилом бить беременных самок, обмануть ближнего, обвести вокруг пальца, сходить по чужому ухожью и забрать из пасти чужую добычу…

Но местные охотники – юкагиры, эвенки, чукчи, ламуты, якуты, нивхи и ненцы – не поддавались чувству купеческого азарта, довольствовались малым, что дают меною ижемцы-зыряне, скоро заполнившие тундру, и своей торговой наглостью и бесчинством легко затмили русских промышленников. Поморы в поисках мягкой рухляди уходили все дальше на восток, а в их владениях оставались зыряне, превратившие самоедов в бесправных крепостных. Самодины в силу своего «варварского» обычая долго пытались блюсти нравы праотичей и законы бога Нумы, не кидались на выгоду, чтобы получить ее любой ценой, но слушали стариков, чтобы на каждой речке оставлять для приплода пару соболей. Потому самоедов нещадно обманывали заморские и местные торговцы, забывшие совесть.

Мягкая рухлядь затмила голову русского промышленника, ему хотелось любой ценой оправдать дальний поход от родного дома, чтобы одной трудной охотою покрыть затраченные деньги.

На промысел покрутчики уходили в тайгу (за убылью зверя) уже на сотни верст, сам промысел решительно подорожал из-за дальних ухожьев, дороговизны хлеба и соли, содержания собак, без которых невозможно охотиться в тайге: беремя юколы для корма собакам выросло до пятнадцати (и более) рублей, надобно было не только неводить на Печоре и Ямальских реках возы рыбы, но и подготовить ее к зиме, поднять охотничий сезон по первому снегу с первого ноября, как только соболь выкунеет, и до крещенских морозов по первое февраля, вот и торопятся походники к октябрю сбиться в артель, призанять у хозяина денег, сыскать кормщика, доставить загодя собачий корм и рогозные кули с солью и мешки с мукою, чтобы прокормить население Мангазеи; подорожали ловушки, сети и невода, платье, домашняя утварь и стрелебная обрядня, лодки, ловецкие карбасы и малые кочи, подскочили в деньгах царская подать, кушники на волоках, собачьи своры, домашняя скотина, морские пути, тяглецы, покрутчики, плотники, корабельная служба, морская посуда, судовое железо, холщовые паруса и якоря с лебедками и бухтами конопляных веревок…

Цены вздули маклаки и корчемники, тайком завозящие через тундру ром, виски и спирт, и соболь – полуметровая ушастая зверушка на крепеньких толстых ножонках с шелковистой шерсткой, тоже пошел в цене вверх, как «за индийского слона», столько украсы и нежного тепла было в соболе, что одно прикосновение молодушки щекою к нему вызывало трепет и страстное желание покрыть свои плечи невесомым мехом. И только простой пинежанин и мезенец, что, изнемогая по лесам, не видел в этом никакого прибытка себе, собольих шуб не носил, но скоро хирел, угасал и, напитав душу скорбью, а тело усталостью, вдруг вспоминал, что у него есть семья, престарелые родители, которым надо подставить плечо, и правил лыжи обратно на родину, на Зимний Берег, на Кулой и Канин, на прадедовы знакомые кулижки.

Но иные мезенские парни, у кого кровь еще не свернулась в жилах в сыворотку, брали у богатени «аванец», вербовали в помощь «половинщиков», нанимали «оттащиков» из гулящих людей, грузили скарб на нарты (охотничьи чунки), переваливали через гольцы и двигались суземками к Енисею; на реке Гете закладывали промысловые зимовьюшки и брали в западни и пасти кулемками и сетями еще не пуганого зверя. Одиночки сбивались в артели, ибо легче сообща тянуть груженые чунки, торить целиною лыжню, ставить зимовье, обметывать соболя сетями.