Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Я бывал в тамошних местах от газеты в 1970 году, писал о наважьем промысле, жил в избе у койдян и долгощел. Была середка зимы, снегу навалило по самые дымницы, чтобы попасть в жило, спускались к входной двери метра на три вниз, как в ущелье. Ставили рюжи, утром трясли снасть, и горы замороженной наваги лежали возле рыбацкой избы, дожидались вертолета, чтобы отправиться скорым рейсом в столицу в рогозных кулях. Помню этот размеренный рыбацкий быт, избу, круто пропахшую жареной на воде навагою, когда поваренок на жестяных тарелках ловко катит по столу, не отходя от печного шестка, рыбью порцию каждому матерому мужику под самый нос, и рыбак, обгрызая постную, уже изрядно надоевшую еду, непременно приговаривал: «Царская рыбка… Этой рыбки каждый хочет». И мужики согласно поддакивали: «Чего говорить… Пользительная рыбка, скусна и для желудка хороша». И, конечно, думали меж тем, как бы хорошо подлить в наважку горячего молочка да сдобрить кусочком масла: этот разговор даже при мне затеивался каждое утро, но кончался ничем, ибо на коровье маслице нужны были деньги, а рыбак прижаливал каждую копейку, чтобы больше от получки досталось семье, которая ждет хозяина с промысла…

Эта жизнь была беззатейна и справлялась по тому рыбацкому порядку, который был установлен в Поморье в незапамятные времена, не терпел пререковки, никаких возражений. И каждый покрутчик обязан был неукоснительно исполнять заповеданный урок. Сказал старшой: «Ешьте!» – и все едят. Сказал: «Подьем!» – и, как в армии, все встают из-за стола, и каждый артельщик знает свое рабочее место, что делать, за какое ужище тянуть рюжу, из какого угла ссыпать в груд и как разгребать на морозе, чтобы не отпотела навага, не почернела в кости, не потеряла качества, если вдруг падет оттепель…

И никто не догадывался, и я не знал, что через этот починок по реке Чиже 370 лет тому назад двинулась в Чёшскую губу ватага мезенских кочей, чтобы пройти на полуостров Ямал в Тазовскую губу, в Мангазейский острожек. Так худо давали русскому человеку историю о прошлом отечества и родного края, словно бы эти факты являлись величайшим секретом. Вот выросло наше поколение, обросло старческим мхом, и только нынче что-то неясное и туманное брезжит из далеко откатившегося времени, сказочное, трагическое и героическое о русском племени, во что трудно, почти невозможно поверить. Так усердно потрудилась над нашим оскверненным сознанием православная церковь, немецкая власть Романовых и «паскудная англичанка», застрявшая «барошным» гвоздем на своих проклятых островах у Варяжского моря. И ржа-то их, сволочей, не ест, и подпенный червь не грызет, и жук-древоточец не портит причинное место: так крепки эти сквалыжные протестанты, утратившие совесть… Еще не было широкой славы у нового становья, еще не сбежались ясачные самодины со всех углов Ямала, с берегов Енисея, с Иртыша и Тобола с ворохами пушнины, чтобы внести государю ясак, обменять соболей на стеклянные бусы, медные котлы и огненную воду. Им бы хотелось заполучить, кроме спирта, что-нибудь из боевой справы – кольчужку, наручи и шлем, но царь Борис Годунов запретил купцам продавать воинственным самодинам оружие, чтобы избежать пролития напрасной крови: «Заповедных им товаров пищалей и зелья пищального и саадаков, и сабель, и луков, и стрел, и железец стрельных, и доспехов, и копей, и рогатин, и иного никакого оружья на продажу, и топоров, и ножей, и всяких заповедных товаров не возити».

В 1619 году запрет воеводы Куракина утвердили в столице: «Та дорога по государеву указу от дальнейших лет в крепкой заповеди с смертною казнью, чтоб никакой человек тем заповедным путем из большого моря-окиана в Мангазейское море, ни из Мангазейского моря в большой окиан никто не ходил». А чтобы «проведывать про немецких людей» и чтобы те в Обдорск и в Мангазею ходу не приискали, тобольским воеводам было указано на волоке между реками Мутной и Зеленой для береженья проходу поставить острожек, куда ежегодно посылать из Березова служилых людей…»

Но поморам этот запрет из Москвы был не указ, они торили тропы во все засторонки сибирской тайги и от Мангазеи стали бить дорогу на Енисей, чтобы там, в глухом углу, заложить новую Мангазею.

По архивным розыскам мезенского историка Николая Окладникова, в XVII веке через Югорский Шар в Карское море, к Шараповым кошкам, а также к устью Оби и в Тазовскую губу к острожку Мангазея ходили мезенские промышленники Родион Иванов, Алексей и Дмитрий Откупщиковы, Давид Рогачев, Хрисанф и Никифор Иньковы, Андрей Шняров, Михаил и Афанасий Язжины, Артемий Ситков, Емельян Воронцов и многие другие. Через Карское море к устью рек Обь и Таз ежегодно плавали от 30 до 40 кочей «с промышленным заводом» и с местными товарами для обмена их на меха у ненцев. Этот путь поморы называли «заворотом».

На одном из мезенских судов, наверное, нанялся покрутчиком в артель беднейший бессемейный мужик с Пинеги (казачонок) Семен Иванович Дежнёв, сошедший в Тобольск из пинежской деревеньки (Мезенской волости), от бесхлебья и крайней нужды поступивший на цареву службу смирять сибирских данников, – будущий знаменитый «груманланин» с мировым именем, открывший для России легендарный пролив Аниан между Азией и Северной Америкой. На большом коче царского сборщика ясака Дежнёва отплыли из Ленска в Тихий океан десять земляков-«груманлан» с Мезени – «знатцы морских дорог» (о том рассказ погодя).

* * *

Удивительно по образу жизни сословие поморов, русских скифов, сошедших из Русской равнины еще до скифа Исуса Христа: поскитавшись по Европе, по-за Дунаем, вышли к морю Сварожскому, подняли Словенск, Ростов, Вологду, теша в памяти древнюю Палестину-Скифию, оборону Трои, Русское море, долго спускались на кочмарах, тащили по волокам струги и кочи, по пути ставя города, выселки, остроги, примеряя для будущей жизни новый угревный дом, заселили Белое озеро, Лаче, реку Онегу, перешли на Сухону, оттуда свернули, спустились на Дуну-реку (Дуна-Душа-Дух-Дусь). Это было, наверное, второе кочевье русов-скифов-пеласгов из Палестины и Сирии к Полярной звезде. Народы сталкивались в пути, смешивались, но были одного языка, одного образа – «дородние», плечистые, голубоглазые, с густой русой бородою… Одни спускались к Ледяному океану, к остывающей земле, а навстречу им поднимались на шестах и длинных толстых ужищах из крапивы, конопли, льна, незнакомые племена, оставив позади родимые реки Пур, Кару, Обь, Таз, Суру, Печору, Мезень, Мегру, Золотицу, от окутанного морозным туманом Карского моря, от Соловков, от райского Молочного моря, от Канина, Кулоя, Матки, Большого Камня, Гипербореи двинулись в путь народы индов, гангов… Самым ближайшим сородичем русского скифа были египтяне-копты, жившие 13 600 лет до н. э. Найденный рай, или колыбель человечества на Северном полюсе. Американский историк Уильям