Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

В середине XIX века этим кулемником через мезенскую тайболу пробирался на Печору знаменитый русский путешественник, академик Александр фон Шренк: в 1853 году – адмирал Крузенштерн; в 1887 году – князь Н.Д. Голицын, будущий председатель Совета министров России…

Дорога от Архангельска до «Мангазеи» занимала порою более двух лет, хорошо, если не сгинули в водах Ледяного океана иль не скончались от Старухи-Цинги. Вот вам суровая правда о сибирском острожке, «где кипящее золото льется ручьем».

* * *

Россию создавали и расширяли низы, верхи лет двести, закрепостив крестьян, лишь наблюдали, как растет вширь русский крестьянин, помор забирает себе угодья, и пока не заламывали ему руки, не гнали на костер, силы свои тратил на устроение государства; с юга расправляли плечи южные скифы-казаки, вспомнившие о прежней вольнице; у Ледяного океана – русские поморы-скифы, еще не так давно управлявшие половиной Европы: с запада подпирала Новгородчина, грозившая предательски скинуться под шляхту, променяв волю на сладкую перепечу, Тверь, Ярославль, Великий Устюг, напомнившие Москве, что когда-то русские крестьяне владели огромными землями от Дуная до Камня, а князья были у них в услужении: захотят – примут во владычные; плохо исполняешь заповеди и заветы или трусишь в бою, отдаешь родину на растерзание черной немочи – ступай за стены города, вернешься в ум, докажи свой победный норов, – тогда примем назад. Про мечтания о минувшей воле, о «чистом бранном поле» и пел народ сотни лет былины и старины за ендовой меда стоялого, в которых простые мужики-витязи кладут на лопатки тугарина-татарина, сходясь на кулачики, а дружинный князь чаще всего трусоват, жидковат в коленках и при напоре жесткого врага прячет серку в кусты…

Это вроде бы про нас, копорюжников, написал однажды великий поэт-философ обидные строки, дескать, мы ленивы и нелюбопытны. Вроде бы правда, но странно дышит эта правда духом черствого западного протестантизма и либерализма, всегда старавшегося унизить русских – скифов, однажды спустившихся с небес всем народам в нравственное назидание, и с той поры принялась «католическая отрасль» истирать всякую память о русском в труху, изгонять национальный дух в нежить. Попутно задули свечи многих племен, а на русском народе, на его смирении подавились, поганые, хотя всякая «чухня» досель испускает на нас свой змеиный яд. Таков удел малых народов, пожранных завистью и неутоленным желанием мести, продавших душу Дьяволу.

Правда, что мы стали призабывать своих героев из низов, своих мучеников, но нас сотни лет от императора Петра, затеявшего перестройку на протестантский лад, с поклоном «золотой кукле», дворцовые власти принуждали забыть их, заменяя память о героях из простонародья именами страстотерпцев и мучеников христовых, отдавших жизнь за Христа. Постепенно русская история скукожилась. Пропала ее чувственная музыка, ее победительный настрой, святые образы отцев и праотцев вытеснили из красного избяного угла, а на тябле заменил предков для почитания церковный синодик мучеников за Христа. Мы исподволь, незаметно отстранились от национального помянника героев из простонародья, и даже удивляемся порою, а за что их почитать, чем таким необыкновенным они отличились, если в понимании церкви они были непокорными «баранами» и неверными христианами, отклонившихся в страшную ересь староверия. А если рассмотреть поближе поморов-скифов, то невольно обнаружишь, что весь русский народ в лоне Арктики был героем-мучеником…

* * *

Откуда Борис Годунов узнал о становье Мангазея на реке Таз, где можно поставить караульную заставу и таможню?

В 1599 году пинежане и мезенцы послали в Москву челобитную, в которой просили дозволения ходить в Мангазею морем и вести на сибирских реках большой торг. Государство нуждалось в серебре и золоте, казна опустела, и крохотные ручейки в царские закрома из-за внутренних нестроений стали иссякать, и Годунов обрадовался доброй вести из Поморья от русских промышленников Ивана Угрюмова и Федула Наумова. Наверное, мезенские мужики густо расписали, каких огромных прибылей можно ожидать от ямальских самоедов и сколько соболя и песца водится в диких суземках и ямальской тундре, сколько рыбьего зуба и моржового сала можно взять с Вайгача и Новой Земли. Уже в январе 1600 года была получено из Сибирского приказа разрешение на всех промышленных людей – пинежан и мезенцев: «…промышляти и торговати в Мунгазею морем и Обью рекою на Таз и на Пур, и на Енисей им ходити и с самоедами, которые живут на тех реках на Тазу, и на Пуре, и на Енисее им торговати велели повольно: а нашу десятую пошлину взимать от девяти десятое: из соболей лутчий соболь, из куниц лутчая куница, а из лисиц лутчая лисица, а из бобров лутчей бобер, а из песцов лутчей песец…» А сами ходатаи Иван Угрюмов и Федул Наумов, доставившие челобитную в Москву, «получили хвалу от царя за частые поездки в Мангазею…».

В 1614 году воеводе Е.С. Годунову указывалось «зделать для мангазейского ходу десять кочей, а зделав те кочи, велено слать в Тобольск с «хлебными запасы» вместе, чтоб те кочи к мангазейскому ходу поспели». Один из первых мангазейских воевод был Савлук (Лука) Пушкин, тот самый царский служивый, при ком отрок Василий, приказчик из мангазейской лавки, нещадно истязаемый купцом, станет мангазейским святым и войдет в православные святцы всех храмов России. Савлук Пушкин прибыл в острожек на краю света в царствование Бориса Годунова, когда в Тобольске служил воеводой Евстафий Михайлович Пушкин, а тот в свою очередь был пращуром великого поэта в девятом колене. В 1635 году воеводой в Мангазее заступил Борис Иванович Пушкин. В Ленске в конце 1640-х годов был воеводой Пушкин. Какое-то короткое время служил в Мангазее Иван Пушкин. Фамилия на Руси распространенная и, как мне думается, никакого отношения к орудиям не имеет, но, вернее всего, идет от болотного белого цветка пушицы, напоминающего крохотного цыпленка. Такие цветы во множестве росли у нас в Мезени перед окнами на весеннем, пряно пахнущем болоте…

От устья Таза до Мангазеи они бежали «парусным погодьем» всего двое суток, а на веслах надо не менее девятнадцати суток. А путь от Мангазеи до Пустозерска занимал не менее трех месяцев. В это время в Мангазее был караван из шестнадцати когчей и ста шестидесяти промышленников, – вспоминал водоход Фома Борисов с Пинежки.

В 1617 году сто семьдесят поморов заявили пред мангазейскими воеводами: «Ходят-де они с Пинеги и с Мезени и с Двины морем, которого лета льды пропустят в Мангазею для промыслов лет по двадцати, по тридцати и больши».

Уже в начале XVII века англичане шпионили о дороге из устья Печоры в Мангазею через Ямал. Слухом земля полнится, а вести о богатой земле у Карского моря мигом разбежались по Европе. Английскому торговому агенту Ричарду Финчу было известие от немецкого осведомителя, бродившему по архангельскому северу, «что от Печоры до Мутной реки и до Мангазеи плывут семь недель на лодках, называемых кочи». Англичанин