Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Вильям Переглоу зиму 1611–1612 гг. провел в Пустозерске и собирал данные о Сибири от местных жителей. Он писал: «От Медынского заворота до острова Вайгача два дня пути морем на на русской лодье. Подымаясь по реке Таз, русские построили крепость Мангазею, куда приходят все звероловы и приносят меха. Сюда призодят соймы или боты русских и пустозер со своей мукою и другими товарами.

Когда русские плывут в Мангазею в своих соймах, то они идут узкой рекой (мутная река, а из нее тянут свои боты волоком на небольшой косе в речку Зеленую)».

Царский указ запрещал от 1619 года ходить в Мангазею «большим морем». Мезенцы промышляли давно, может, не один век, и Годунов знал, куда посылал казачий отряд князя Мирона Шаховского, первого воеводы будущего острожка. Князь, собирая в Тобольске сто пятьдесят служивых, понимал, в какое место ведет их, где будет рубить становье, ибо мезенцы загодя расписали ему весь путь. Тогда зачем было наводить такую путаницу в трагической истории, когда князь, зная дорогу по реке Таз, зачем-то наводил тень на плетень, или это постарались непутевые историки наслать романтического туману. Или князь сознательно скрывал свой путь от немецких проныр, ищущих дороги на восток?

Братцы мои, если честно писать, то в сибирской тайге нет никакой красоты, кроме зыбучих болот, дебрей и замшелых древних лиственниц: четыре месяца длится непроглядная арктическая ночь, а с нею приходит верная спутница Заполярья – цинга, потом с конца февраля бураны, метели, вьюги, ледяной ветер-падера, с востока – полуночник. Бродят по слободе суровые (угрюмые) мужики-охотники, заросшие бородою по глаза, в оленьих малицах или совиках, подпаленных в подоле у костров, бухают по ледяным катыхам тяжелыми валенками с пришивными голяшками по рассохи, с загнутыми передами от охотничьих лыж, шапках-мезенках с долгими ушами: а ждет ежедень путик по лесным ухожьям на тридцать верст по ловушкам на зверя: и едва притащишь ноги, чуть живой, ждет обрядня, готовка еды, истопка печуры. Крохотная зимовейка с угарной кушной плитою из камешника, низкий потолок пригибает голову, не дает распрямить согбенную в походе спину. В охотничьей изобке дымно, угарно, летом – комарно, только натопил, вроде бы душно, не продохнуть от жары, приходится дверку отпахнуть в таежную темь, два часа урвал для сна, уже озноб бьет – стынь, холод кости ломает, зубы бьют, велят вставать; дескать, подымайся, дорогой, пока не откинул копыта, накидай дровишек, чтобы не заколеть. Такова охотничья лешева работа: и хорошо, если угодит в кулёмку соболь, куничка, иль песец. Но и тут тебе не праздник… золото под ногами в тайге и тундре не валяется, сколько ни рви жилы, если нет фарта. Лишь царь, воевода и купец в наваре…

Таможенный оценщик вместо пяти рублев за соболя посулит рубль, а даст полтину, тут же содрав половину с рубля за долги на покрут за харч, снасти, огневой припас, придерется к качеству выделки. Но в руки деньги не отдаст, скажет: после приходи. И ты в спор не входи, не перечь цареву служивому – говори целовальнику: «Благодарствую, что принял хотя бы за такую цену, совсем не обнищил лесовика…» У поварни собаки грызутся, зовут хозяина в дорогу, просят еды, свело животишки. Давно ли, кажется, скормил целое беремя вяленой рыбы-юколы, опять жрать просят, лешевы ненаеды. А без них-то куда, в тайгу не вступишь. Одна надежда на собачью свору, что закинет хозяина с харчами на дальнее ухожье за тридцать верст…

А с июня по август на озерах и реках Ямала полчища гнуса, комары, мошка, овода, пауты, клещи и прочие лешевы радости, ненасытные кровососы, от которых не спасает даже волосяной накомарник…

В сибирских суземках могли жить только пинежане и мезенцы, ходившие на Ямал еще в незапамятные годы. У прочего народа не хватало натуры.

* * *

Быть может, самый ранний путь в Сибирь не занесенный в летописи, шел по реке Мезени через Пезский волок. Каков его возраст – уже никогда не узнать; это арабы и протестанты каждую весть, донесшуюся через десятые уста, заносили в свои архивы, уже зная меркантильным денежным умом своим, что каждое сообщение когда-нибудь услужит своему племени. А у русского племени иная душа, не терпящая вязок и опутенок, у русского душа как у белого кречета, воспарившего в небеса. Помор знал по родове своей мятежной, что труженик возле Ледяного океана редко бывает богат, но всегда горбат от трудов праведных, завещанных русским Богом.

Пезский волок вливался в Усть-Цильму – приток Печоры, а оттуда-то и начинались самые тяжкие муки до речки Мангазеи, скрытой в приобских суземках. Это был самый древний Печорский «черезкаменный» путь: от устьев Усть-Цильмы (где жила моя тетя) и Ижмы (оплота древнего староверия) шел вверх по притоку Усе. Из Усы груманлане попадали в речку Собь, из Соби в Елец, а уже из верховьев, мелкой, в лесных завалах копорюжника, пехаясь на шестах и прорубая засеки, на лодках однодеревках и речных кочах, с трудом протаскивая пудов двести – четыреста грузов, наискивали исток другой Соби, впадающей в величественную полноводную Обь, ибо иной дороги, опричь Соби-реки, через Камень летним путем не было… От устья Соби было два пути: вверх на Березов и Тобольск (я был в тех местах в 1977 году, посетил и Сосьву-реку, «столицу» народа манси, не предполагая, что когда-нибудь возьмусь писать о полузабытой великой русской истории, о которой надо вспоминать заново честной душою и ясной памятью).

От Соби было два пути: один вверх, к Тобольску, а второй – вниз к устью Оби, и только там, перевалив Камень, и можно попасть в Тазовскую губу и в Мангазею…

Этой дорогой и шла в 1599 году рать князя Симеона Курбского, родича печально известного предателя Руси воеводы Андрея Курбского, оклеветавшего великого русского государя Ивана Васильевича Грозного и своими дурными наветами вошедшего в историю XVII века.

Симеон Курбский две недели пытался перейти Северный Урал, трижды поднимался на Большой Камень и спускался обратно. Он не искал Мангазею и оленные пастбища кочевых самоедов, он шел завовевать вятские владения, острожки и крепости оседлых пермских племен, их княжества – остатки великой монгольской империи, доживающей в Зауралье свой отведенный век. Сюда же шел и знаменитый воин-мужик Ермак Тимофеевич, посланный Иваном Грозным освободить средний Урал от назойливых набегов ордынцев.

Тут тоже запутанная история с Ермаком, который повел невеликую свою дружину в дикие тайболы Зауралья. Ученые отчего-то полагают, что Ермак Тимофеевич (по прозвищу Котел) был родом с Украйны. Строгановы не стали бы набирать кованую рать с южных земель из народа, привыкшего к теплым ветродуям, несвычного с суровой тайгою, бурными реками и долгой полярной ночью, с дикой самоядью, только что спустившейся с алтайских нагорий,