Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

ловчему было запрещено под строгим наказанием, вплоть до печатей на образе (обрезания ушей и носа). Ибо в те давние времена полярный белый сокол с Матки, Большого Камня и с Канской земли был равен состоянию богатого купца и дворянина… Был дороже бриллианта с куриное яйцо, слитка золота и человеческой жизни тщеславного баловня, кто бы решился стащить птицу из кречатни, выпустить ее на волю из опутенок…

Кочи подымались мимо Окладниковой слободки до старинной Сокольни в Лампожне, миновали Дорогую Гору и сворачивали на речку Пезу до реки Рочуги, где стояли кушные изобки в одно паюсное оконце, жили бурлаки, охотники, те самые молодые казачата – дюжие бородатые парни с пудовыми кулаками, что не могли сыскать работы в селищах, а на промыслы не брали по бедности своеволию; таких непокорников океан не терпит, забирает к себе.

И здесь от Рочуги, где начинался Пезский волок и таскали до истока речки Чирки, спрятавшейся в ольховниках, таежной чищере и мшаниках, кули с мукой ржаной и овсяной и солью, судовое железо, всякий ловецкий сряд и промышленный торговый набор: медь, олово, сукна, кожи всякого рода и и ситцы на своих плечах по болотным хлябям и сырям, комариным суземкам до реки Усть-Цильмы, притоке Печоры. Зимой «кушники» вывозили речную посуду – кочи, кочмары, лодьи, карбасы, лодки на оленях и лошадях, выставляя на Печоре охрану от самоедов, чтобы с первой большой водою спуститься к Печорскому морю. Весь путь от Мезенской губы по Пезскому речному волоку был восемьсот верст по мезенской глухой тайболе, по осклизлым бревенчатым гатям через болота и перелазы, лесные завалы, через дебри и падь, где не встретишь живой души, облепленные комарьем, оводьем, паутами, выкусывающими мясо со скул и щек волотями, облитые кровью, похожие на таежных леших, тащили казачата клади на горбине, порою по пояс в болотине, и на этот путик отводили промышленники три недели. Но эти муки для мезенского помора были за обычай: да, тяжело, но ничего необычного, оглушающего в жизни в Арктике, ибо кормщику и артельщику постоянно помнилось, какие страсти и многие горя поджидают впереди от Печорской Губы до Вайгача, до Медынского Заворота и Югорского Шара, Шараповых Кошек и до Железных Ворот в устье Обской губы, куда надо протиснуться, где постоянно крутит ветер, бьет наотмашь в зубы, рвет парус, ломает мачту и завивает воды Оби в коварное беспощадное кружало, и сулои неизбежно затягивают судно в берег, на заливные коварные песчаные отмелки, чтобы опрокинуть кочмару у гранитных корг и корожек, и станет непременным счастием, если и разобьет посудинку в лохмотья, но удастся выкинуться в живых на берег, потеряв в океане все нажитое, до последней пуговицы, скопленное для меновой торговли за несколько лет. И все добро разом пойдет на дно, и в позднюю осень уже по морозам и снегам придется брести тундрою верст триста, не знаемо куда, спасая «грешную жизнюшку».

Ладно, если кормщик «знаткой», не раз хаживал по Ледяному морю на Грумант и Матку, сумеет вернуть коч с товарами в обратную сторону, в устье Печоры, где поставлен Пустозерский таможенный острожек.

Этим Пезским волоком в 1499 году прошли дружины воеводы Петра Ушатого и князя Симеона Курбского, отнимая у Великого Новгорода Восточный Урал и Приобье, поставили на Печоре у Пустого озера таможенный острожек Пустозерск, приказную избу с воеводою, забили чеснок, посадили в караульне за бревенчатой стеною сто пищальников, чтобы не пускать «нецыев» за Вайгач. Так на морском ходе от Печоры до Шараповых Кошек была объявлена московская власть.

И когда отряд князя Мирона Шаховского в 1600 году попадал в Тазовскую губу, отыскивая место для таможни на севере Оби, то позади его рискового долгого пути уже стояло спасительное Пустозерское становье, куда, не достигнув Тазовской губы в первую осень, можно было вернуться и прозимовать на Печоре. С 1601 года с появлением Мангазеи на реке Таз, где можно было отовариться, пережить долгую полярную ночь и промыслить соболей, Пезский волок ожил, мезенцы под властью московского царя стали починивать трудный переход в Гиперборею, наниматься в проводники, тяглецы, кушники, бурлаки, покрутчики, корабельные плотники, кормщики, сотни малых поморских кочей двинулись с товаром в древний русский угол с Пинеги, Холмогор и Онеги, а следом потянулись на Ямал подневольные племена самоедов платить Москве ясак.

Поморские деревни и починки совсем осиротели. Постоянные неурожаи уж который год хлеб не вызревал: то зябели, то замоки, хлеб на вешалах гниет, в жалкие высевки мешали со мхом, скот от бескормицы на ужищах виснет, едва тянули до весны. Голод навалился на Север, мужики и парни, не найдя работы в своих местах, отвязались от дома и стали решительно смотреть на восток, куда подались первые мореходцы в хмельном азарте новых земель и прибытков. Такое же несчастье настигло и Пинежье и Холмогоры, крестьяне превратились в гулящих людей, по сибирским рекам их требовались тысячи в плотники, гребцы, тяглецы, в служивые отряды, для поиска новых ясачных людишек…

Кочи выдерживали одну-две ходки от Мезени до Мангазеи и были иль разбиты морем, или истирались в щепы об ледяные стамухи и плывучие торосы. Шились кочи на скорую руку, в два-три месяца, вересовой крученой вицей и деревянным гвоздем (спицей), был один ровдужный парус из оленьей кожи, с деревянным якорем из елового выворотня (кокоры): но малые и большие кочи отработали верную службу на сибирских путях.

Главными рабочими руками на строительстве мангазейского острожка еще долго считались мезенские мастера по шитью кочей, лодий, шняк и кочмар, морских карбасов, лодок-однодеревок, шитиков, той крайне необходимой речной и морской посуды, что требовалась во множестве на сибирских реках. Поход на восток купцов-промышленников дал неожиданный размах торговле, а вместе с нею прибытка казне. Сдвинул массы низового предприимчивого люда с родной стороны, позвал крестьян-поморов на волю в поиски сказочного счастия, Беловодья, вглубь материка, оживил все стороны русского быта. Поморы покинули древний русский рай под Полярной звездою у горы Меру, чтобы искать неведомую землю Беловодье. Уйдя в поисках рая, поморы унесли с собою истинную веру, создали монастыри, скрытни, общины, поморские толки, чтобы сохранить в сибирской тайге остатки правоверия и дом Христа, но обрекли на нищету и вымирание (как неизбежность) множество поморцев, в одночасье лишившихся кормильцев и надёж. Пройдут годы, пока-то гулящие люди набродятся по чужому злому миру, остепенятся, уймут сожигающие страсти по русской воле, и придет охота завести свою пашенку, свой ломотек земли, свою изобку, когда нестерпимо потянет к себе родина, и уже сорокалетние мужики вернутся обратно в родные палестины, нисколько не разбогатев. Только некоторые из мезенцев, братья Коткины, Ружниковы, Откупщиковы, Увакины, перейдут из промышленников в торговые гости большой сотни, обзаведутся капиталом