Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

Вначале путь был сносен. Пробивая баграми новый лед между огромными торосами и создавая узкий канал, мы тащили шлюпки и пробирались по льду. Но течением нас относило все дальше и дальше от берега. Переночевав, мы убедились к утру, что со шлюпками не пробьемся к берегу и в месяц, и потому, побросав их вместе с массой вещей, даже таких ценных, как фотоаппарат, запасные одежды, часть сухарей, несколько ружей, палатку и прочее, мы взяли с собой необходимое и маленький тузик на случай, если придется переправляться через трещину между льдами. Соорудили из лыж сани, навалили туда вещи, мы с Тимофеевым запряглись в них. Матросы тащили тузик, а Устин (ненец) повез на собаках два ящика консервов и половину убитого медведя для корма собак.

Они не столько шли, сколько скользили по тонкому льду. Вдруг раздался треск, и собачья упряжка стала уходить под лед. В последнюю секунду Устин отсек постромки, и собаки бросились врассыпную. Перебираясь со льдины на льдину, мы добрались до припая. Там завалили тузик на бок, чтобы укрыться от ветра, и заснули.

Проснувшись, с ужасом обнаружили, что припай оторвался от берега, и перед нами оказалась широкая полоса воды. Но пока переправлялись две первые группы, остальных унесло так далеко, что не стало их видно.

Положение отчаянное. Мы видим, как лед разверзается и исчезает всякая опора под ногами, цепляемся за большие куски льда, взбираемся наверх, ложимся врастяжку, чтобы увеличить площадь опоры, но зыбь все больше разрывает лед. Кругом растут трещины, перепрыгнуть через них нечего и думать. А вещи, выгруженные в разных местах, пока погибают, так что нам полуживым и промокшим до последней нитки, грозит опасность закоченеть в первую же ночь…

Вдруг послышались голоса – это приплыли на тузике товарищи, которых уже не чаяли увидеть. Оказалось, что им тоже досталось с лихвой. Лодка, которую тащили по острому льду, получила несколько пробоин, но отверстия были забиты смерзшимся снегом. На воде снег растаял, тузик стал тонуть. Пришлось высадиться на льдину. Дырки законопатили носками.

К этому времени все понимали, что шансов на спасение нет. Среди нас было трое женатых: Устин, Окулов и Попов. Я им говорю: “Отправляйтесь на шлюпке втроем. Вы попадете на берег, там Устин вас прокормит. Разведете костер из плавучего леса, обсушитесь, убьете оленя, устроите себе палатку, отдохнете, затем пойдете дальше. Придете в наш дом. Там вы можете провести не только год, а даже два, там всего вдоволь. Летом придет пароход и заберет вас с собой. Приедете домой и поведаете о нашей участи”.

Трофим Окулов заплакал и говорит: “Мы не поедем. Ты только подумай, если мы вернемся живыми, а вас не будет, да мы всю жизнь будем мучиться. Какая это будет жизнь?”

И тут Устин убил тюленя. Мы подставили к ране чайные чашки и набрали крови. Жадно выпили теплую кровь, после чего Устин предложил по куску печени и легкого. Кровь великолепно утолила жажду и, кроме того, восстановила силы. Мы разрезали тюленя на куски, стали есть его мясо. А тюленьи мозги положительно прекрасны. Все ели и нахваливали.

Благодаря тюленю у нас появилась возможность согревать немного воды. Мы нарезали мелко, как спички, дерева, сделали из консервной жестянки нечто вроде подноса. Затем обмазали палочки ворванью и подожгли. Время от времени лишь подбавляли жиру и устроили таким образом великолепный очаг. Мы берегли каждую щепочку, бумажку, тряпочку, все это был бесценный материал, в них теплилась искра нашей жизни.

Таким образом мы нагревали себе воду градусов до тридцати пяти, и каждому приходилось по полчашки. Эта на обычный вкус отвратительная подогретая соленая вода казалась нам лучшим питьем и прекрасно утоляла жажду…

Я вышел на льдину и вижу – вдали виднеется какое-то конусообразное пятно. Над ним мерещатся шесты. Напрягаю всю свою зоркость, буквально весь ухожу в глаза. Стало яснеть, и теперь я прямо уверен, что это чум, люди. Выстрелил в воздух, услышали ответный выстрел».

Экипаж «Мечты» прожил у самоедов две недели, а потом три недели топал четыреста верст к Маточкину Шару, где стояла их становая изба.

«30 октября мы попали в наш дом. Он показался нам раем».

По своим нравственным качествам «груманланин» Александр Борисов был удивительно цельным русским человеком.

…Но почему, не имея морских навыков, руководимый лишь романтической мечтою совершить подвиг и открыть запечатанные тайны Матки с восточной стороны, где никто не плавал Карским морем, настолько дикими были те таинственные берега, и никто не мог обогнуть Новую Землю с полуночи: лишь, по преданиям, зимовал однажды мореходец с Мезени Савва Ложкин и поставил «оветный» крест как памятник отважным русским зверобоям с Помезенья и Пинежья. И больше никто из поморов не ходил через Маточкин Шар в Карское море, не огибал Матку с пустынного восточного берега, где в изобилии водились белые медведи, моржи, голубые песцы и тюлени. Даже в конце XIX столетия, проплывая на паровых судах мимо поклонного креста Саввы Ложкина, мореходцы смотрели на его старинное ветхое зимовье с огромным удивлением, как на историческое чудо.

И вот дерзкий Александр Борисов, худо знакомый с полярными морями, решился открыть именно этот темный полярный край, где никто не живал зимою, кроме Саввы Ложкина, и описать угрюмые пещеры материка, ледники и гранитные берега. Судя по дневникам, Борисов плохо представлял подстерегающие опасности, неимоверную тяжесть путешествия к северу Матки, куда так «легкомысленно навострил свои лыжи», не осознавая вполне свою затею, характер арктических морей и тысячелетнюю практику кормщиков, плававших по Ледяному Скифскому океану; художник застрял в Маточкином Шаре на первых же шагах своей романтической экспедиции – и едва не погиб…

Художник Николай Рерих писал о певце Арктики Александре Борисове: «Ему удалось найти новый ручей, никем не затоптанный, на дне которого ничьих красочных тюбиков не валяется».

Но какой ценою? Самопожертвования и подвига…

2

Златокипящей Мангазеи, как ее представляли иноземные негоцианты и европейские торговцы-протестанты, не было: кто-то, шустрый лазутчик, что отирался возле московского двора, подслушал и пустил слух, что в устье Оби, где срубили мангазейский острожек и завели таможню, появилось бойкое место, куда отовсюду потянулась ясачная самоядь, тобольские и печорские купцы, и развернулась широкая торговля хлебом, солью, железом, а в Москву отправился сибирский соболь, за мех которого давали на рынке от рубля до двадцати пяти рублей. Тогда и разошелся по Европе соблазнительный миф о «Златокипящей Мангазее» как удивительно лакомом месте, где, особенно не торгуясь, за