Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

величии, вой погребальные плачи, дуй в свои берестяные дудки, свиристелки и сопелки, как того дикая душа просит – и довольствуйся, каженик, что еще жив, не спекся, хотя захоронен лет триста тому назад, а то и поболе.

Радуйтесь, некормные, что хоть столько-то уделили в ваш летописный сундучишко неряшливых строк монаха Нестора, что накропал, сердешный, глядя в мерклое зальделое слюдяное оконце своей келейки. В своем кушном задымленном чуланчике Нестор и восхитил «чуланную» историю русского народа, которую мы разглядываем в мелкоскоп уже восемьсот лет. И слава богу, хоть ее-то не извели на истопку или на лаптёшки. Так примерно дуют нам в уши чужебесы, чтобы изгнать из души ослепительное чувство, но все попытки сбить нас в скотское стадо на удивление напрасны…

А она, древняя истинная национальная история, стучится в дверь и просится на волю… Но пока замки в скобах не проржавели, и сил взломать их не хватает.

1

Кто бы знал, как трудно поднять историческое полотно, близкое к правде. Не по фактам и датам их можно накопать по архивам, наскрести из чужих трудов; так мышка-норушка в зимовье ворует у промышленника из последних сухарей и стаскивает добычу в угревный валенок, ибо знает доможирка, что харчовый запас пригодится в долгую зиму; и никто у этой подпольной «гады» не спросит, осердясь, а где ты, пакостница накогтила сухариков, оставила поморянина без хлебов. Вот сейчас напущу на тебя кошачку или выставлю капканчик с привадой, подсыплю притравы, чтобы твои окаянные ножонки стянуло к брюшине… Большое отступление получилось.

Пишут о русской истории километрами, можно дороги мостить, и замечательные, башмаки шить, сколько живых боров извели, но безлюбовно, вдохновения, братцы, не хватает, того пронзительного чувства к родному отечеству, трудно передаваемого словами, но странно обжигающего грудь, издревле зовомого любовью. Ведь голову клали на поле боя не за березку на околице, не за школьный букварь, не за ломоть суглинистой пашенки, (как сочиняют еврейские поэты), а за необъяснимое чувство единительной истинной веры, похожее на страсти староверцев, что в XVII и XVIII веках десятками тысяч шли на костер, сожигаясь не за кулебяку с осетриной, не за сладкую перепечу, но за истинного Христа, из любви к русскому Богу Исусу. Христос был как угль, пылающий в груди старовера, за Него не страшно было пострадать. Он был сама Любовь. Высоту этого чувства не понимают и по сю пору, принимая его за дикость и варварство. Путь крестьянского мученичества был просто необходим, чтобы возвысить до недосягаемых вершин саму сущность истинного православия. Никониане такого урока не могли показать, но, обнаружив свою остылость и устыдившись ею, принялись с особым ожесточением преследовать старообрядцев, загонять их в костер. Это было государственном преступлением протяженностью в двести лет, которому так и не дали должной оценки ни церковные, ни государские власти, тем обнаруживая свою трусость и душевную дряблость.

А поддавшись «золотой кукле», никонианская церковь не выдержала искушения сатаною и протянула к нему палец на дружбу. Еще в XVII веке после смерти Грозного, в годы смуты, православие обопнулось об «ересь жидовствующих», когда патриарх Филарет бежал в Польшу, вину собственного «косоглазия» в будущем ХХ столетии списывая на злоязычных большевиков, и тем подписал себе приговор.

Какие-то удивительно чиновничьи, бухгалтерские тексты ученых книг, густо нашпигованные цифирью, сносками, выкладками, таблицами, лишенные и капли восхищения родной землею и русским народом, из которого вылупились на белый свет, и вот, каждый автор-самовольник хочет выказать особенный ум, которым бы все восхищались, при этом перепечатывая из чужих страниц явные нелепости, которые так и выпирают из сочинения: и если какой-то профессорский муж выдал «анекдот» за истину, то его нелепицу стараются перепечатать большинство, от ассистента до академика, не смущаясь, что представляют читателю очевидную нелепость, сказку, с которой уже вроде бы распрощались лет двести тому; но этот мерзкий «таракашка» с годами превратился в африканского динозавра, которого выкинуть из ученого текста уже дико, неблагоразумно. Я не буду приводить подобные примеры казусов, хотя их множество, ибо мое историческое сочинение – о важнейших моментах русской истории. Скажу вам, трудное это ремесло – воссоздавать мир утекший, воскрешать его во плоти из видений, мечтаний, внезапных сполохов, озарений, воображения, сказок и сказаний, побрехонек бабок-шепчушек и былинных текстов из сплетенок и гаданий, деревенских ворожеек и изморщиненных колдунов, которых я еще застал и пожил на их полатях, хорошо запомнив их угарный «заплатенный» быт, пропахший кислой камбалою и жареной навагою, но как советский «огоряй», распрощавшийся еще в сосунках со старинным укладом, начисто отвергший дух его и слово, обряды и заветы, неумолимо слабнущие связи с минувшей историей, порвал и отбросил за ненадобностью (так думалось наивному), те самые «верви непроторженные», что крепят народ в груд и с чем мы торопливо, беззаботно распрощались. Боже мой, осталось лишь горестно воскликнуть ныне, всплеснув в отчаяньи руками, Господи, и за что ты нас, смиренных, лишил разума, какое богатство мы, не задумавшись, скинули с плеч, опростав походные кошули, и те ученые книги, на которые я ныне ополчаюсь, увы, тоже не поддержали мой растерянный дух, не устремили на путь национального поиска, но отвернули от него на самой-то росстани жизни, когда я только начинал соображать – кто я и для чего явился на свет божий; когда так необходима была в те годы ключка подпиральная дорожного ведуна, который бы разживил во мне затейливый огонек смуты, подбросил хворосту в скудное пламя догадок и непонятного еще поклона исторической родине, расшевелил бы едва живые, мерклые головнюшки русского национализма, принудил бы размышлять над именами, цифрами и таблицами, в которых, оказывается, были тоже сокрыты остывшие страницы минувшей истории: искушенные в кривде хитрого ума, властители научились прятать правду от согбенного над сохою крестьянина, вырастив для подобного умышленного труда муравьиное сонмище ученых всякого рода, сочиняющих свою кабальную историю для узкого круга фарисеев. Вроде бы безгласные, темные цифры однажды обратились в Каббалу, и ныне, пробираясь сквозь завалы умыслов, приходится оживлять безжизненные, бесплотные тексты «кажеников», уже превратившиеся в гроб «повапленный», и пускаться на них в рискованный путь, вдоль зачужевших гранитных берегов… Может быть, и не случилось бы у меня на сердце такого болезненного отчуждения от этого ученого «муравлища», если бы не знал некоторых лично, если бы не посвятил свою жизнь книгам, о которых древние монахи еще до Нестора писали восхищенно: «Книги – это реки, напояющие вселенную». Плохие, неискренние люди не могли бы так возвышенно воскликнуть под ночным небом, – вдруг подумал я, вспоминая немощного полуголодного монаха.

* * *

Конечно, жизнь и судьба русского художника Александра Борисова,