Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

низко кланяюсь и целую последний раз и желаю доброго здоровья, и прошу простить меня, грешного, а также детям моим Петру Николаевичу, и Авдотье Николаевне, и новорожденному посылаю заочное благословение на все цветущие лета, и простите своего отца и попросите у Бога прощения во грехах моих, и прошу отпеть и отслужить панихиду… Милая супруга, прошу не пущать детей по миру, проси из милости хозяина Дмитрия Николаевича Масленникова. Он тебя не оставит и сирот, даст кусок хлеба, ежели выдаст по условию тебе сто рублей.

О хлебе насущном

Вся мировая философия человечества, как бы ни увязала она в хитросплетении словес, крутится вокруг нескончаемого конфликта тоскующей души и хлеба насущного.

И когда промышленник Николай Кулебякин, человек сильной воли, прощается с родными в предсмертном письме, его последние слова: «Прошу не пущать детей по миру… Проси из милости хозяина Дмитрия Николаевича Масленникова. Он тебя не оставит и сирот, даст кусок хлеба…» Значит, все страсти и неимоверные страдания под Полярной звездой, у подножия невидимой горы Меру только из-за житнего колоба. Хорошо, если колоб тот воложный, затеян на молоке и сметане, а обычное житнее печиво застревало в глотке. Оно как бы топырилось «остьями», мякиною, не хотело пролезать в голодное детское брюшишко, и никак не проглонуть его. А на Мезени обычно стряпали житнее (ячменные колобки и шаньги, наливные и картовные, пироги-ягодники), даже такое грубое печиво доставалось родителям с великим трудами, и если оно прилучалось к нашему столу, то считалось для нас праздником.

Хлеб давал полноты счастию. «Хлеб на стол, так и стол – престол; хлеба нет ни куска, так и стол – доска». В Поморье для хлеба столько похвал. Он возвышен, пожалуй, почти вровень с Богом. «Был бы хлеба край, так и под елью рай». Только с хлебом оказывается в семье полнота счастия. И когда русские люди поджидали конец войны с немцем, у них была одна мера счастия: «Господи, хоть бы хлеба наестись». И на промысле, когда кончался хлеб и сухарям был полный извод, тут и наступала мера рыбацкого несчастия – нет в становье ни крошки хлеба. Пусть была рыба, забили оленя, свалили ошкуя, освежевали морского зайца и моржа, нарезали от зверей бочку сала. Но кажется поморянину, что наступает жизни край, ибо «без хлеба нет обеда». «Хлебного поел – и сыт, и душу потешил». «Хлеб не приедается, завсегда вкусен». – «Запах хлебушка избной, отменитый, духмяный, лучше его нет на свете».

Когда говорят о хлебе не как об еде животной, а о запахе хлебном, то приближаются к другому качеству – духовному. У всех народов мира, не только у русских, гостя встречают хлебом-солью, потчуют караваем, отпробовать хлебный окраек, это как бы покрестосоваться с хозяевами, к кому приехал в гости. Обычно подносят каравай, духмяный, сытный, с лоснящимися боками, как небесное солнышко. Здесь каравай присутствует как духовная обьединительная сила, не отпробовать хлеба при встрече – грех: это глубоко обидеть хозяина может, так что возможно и расстаться с ним навсегда. Отказаться от каравая – это не почтить Бога, которому поклоняется народ, куда ты прибыл для общего согласного дела. Казалось бы, хлеб и хлеб, что с него взять, но встречают же караваем как символом солнца, ибо солнце и есть сам живой Бог на домашнем престоле в образе каравая.

Сокровищница души складывается из страстей и страданий, а не из наслаждений. Потому такое почитание хлеба в Поморье, ибо достается «горбушка» с постоянным риском для жизни. Хлеб дает полноту быванья. Но чтобы прокормить семью, продлить родову свою, надо сотни раз побывать на краю погибели, посмотреть смерти в глаза, и в эти часы помор совершает духовный и нравственный подвиг, все «плотяное», утробное отступает, и ужас близкой смерти как бы неощутим, отступает за плечо, когда разваливается под торосами судно твое, и море уже готово поглотить тебя в сию же минуту.

Крестьянину-пахарю это чувство недосягаемо, оно невыразимо словами, как нельзя написать правдивый ужас войны, не побывав там… А это так похоже, когда солдат выскакивает из окопа и бежит навстречу гибели, и когда гигантский ледяной торос в сорок сажен высотою обрушивается на судно, твою единственную защиту. И каждый человек подобные минуты встречает по-особенному, как готова встретить это мгновение его младенческая душа.

Да, пахарю надсадно, маятно, жалит комарье и оводье, палит солнце, иль заливает дождем, но, пересилив усталость, крестьянин допахал свою борозду и тащится на шатких ногах в избу, где супружница выставит на стол только что высунутый из русской печи пшеничный каравай или воложные житенные колачи… Если есть хлеб.

Трудно работать на земле, но пахать морскую ледяную пашенку несравнимо тяжче, это переключиться совсем в другой мир постоянной кровавой борьбы за хлеб насущный с мистическими демонами зла, который большинству живущих людей непостижен. Потому груманланы – это другого сорта люди, которых государство обязано было пестовать и хранить как гвардию национального русского духа, а оно легкомысленно, не соображая куцым умом свои, что творит, безалаберно поистратило, повывело, поистребило, порастеряло своей безнациональной немотой и чужениною, кланяясь другим идолам-тадебциям, сочиняя свою историю, выстраивая свой дом для избранных, не понимая, какого бесценного духовного и нравственного богатства лишились, оттолкнув главную державу свою, исполняя повседневную меркантильную суету.

В старину говорили: «Хлеб всему голова». С одной стороны, голова – это воинский начальник. атаманец, коновод, городской управитель, вершитель судеб, человек, под которого стоит поклониться; с другой стороны, голова – мозговище, обитель разума и мудрости. Значит, в ржаном каравае есть не только внешнее, вкусовое, едомое, сытенное и харчевое, но и то глубинное, мистическое, невольно связывающее нас с Ярилом и с матерью Землею, роженицей, кормилицей, никак не оформленное внешним словом… Понятие «хлеб» глубже, чем просто еда. За «хлебом насущным», что ежедень молим мы у Господа, стоит какой-то свой, высший смысл, который невозможно понять ни через марку зерна, ни через качество мучицы, березовых дровец, коровьего масла и выходившего теста. Хранится в нем что-то нераздельное, но и не слиянное, связанное вплотную с Богом… В этом раздвоении смысла и закопано наше смятение; мы никак не можем представить, что в хлебенной корке тоже живет Дух, питающий нашу душу чувствами: через житенный каравай из земли матери притекло в нас множество благоухающих слов, напитавших наш язык. А язык-это душа народа… Огромная национальная культура и выпестовалась на хлебенном каравае, похожем на мать-землю, и на солнце, и на вечереющий небосвод над головою, и на Бога, дарителя этого каравая. Но городское элитарное бескорневое исскуство за двести лет своим соблазном и притворством принесло в деревню неизживаемую погубляющую хворь