Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

выданный кредит охотничью добычу (шкуры белых медведей, песцовые меха, бочки с моржовым салом и с рыбою, тинки – моржовый зуб) и оценит его труды с умышленным занижением цены, заберет промысел почти даром, то, вспыхнув от неожиданного грабежа, Запасов не стерпел такого унижения, обозвал губернатора вором, грабителем и т. п. по всему мужицкому артикулу. И губернский чиновник отобрал у помора все, полученное в кредит (оружие, вещи, промысловый снаряд, сети и невода), оставил охотника с пустыми руками, когда в дверь уже ломилась зима. А за оскорбления Сосновского вором и грабителем Запасову заламывают руки и отвозят на корабль, а оттуда в губернскую тюрьму. Сосновского переведут вскоре на новое место службы, а Запасова вернут обратно на Матку.

Так начались для Якова Запасова, русского промышленника, тридцать три года вольной жизни на Матке, с которой он никак не мог разлучиться, несмотря на все страсти и терзания: за вольную натуру и мужественный характер, за охотничью удачливость Яков получит прозвище ««новоземельский волк», а вместе с ним и большую известность в Арктике… И та слава дойдет и до столицы, где о нем журналист Калинин напишет очерк.

Яков не сразу поверстался в переселенцы… Родом он с Пинеги, из крохотной таежной деревушки Матверы (мать веры) в десяток домов, что рядом с Кевролой. А был Яков еще с юности парень дерзкий, сам себе на уме, но с романтической душою: скоро надоело ходить по сажным тропам меж уличных сугробов, что оставляют старухи, живущие в кушных изобках… Эта повторяемость будней убивала мечту о чем-то ином… Хотелось новых мест, где много красивых вольных людей.

Запасову нравилось жить там, где красиво и необычно… Я такого мужика знал в верховьях Мезени, когда мотался по журналистским дорогам лет пятьдесят назад. Вроде бы жизнь обыденная, как везде, со всех сторон давят привычное окружение и обычные люди, а вот хочется красоты, хоть ты убей, и эти новые впечатления его глаза отыскивают как бы сами собою, и крестьянин, видя новое, случайное, что не открывалось взгляду прежде, замирает от восхищения и западает на новое всем сердцем, готовый остаться тут навсегда… Но это чувство как скоро вспыхивает, так же быстро и замирает, занятое новыми картинами.

Яков нанялся в пастухи к богатому ненцу-оленщику и уехал на Печору. Там познакомился с будущей женой Анастасией и был записан в крестьяне Печорского уезда… Гонял оленей на Вайгач, там и наслушался побасенок о Матке, богатой пушным зверем: парень молодой, азартный, а бедному собраться – только подпоясаться. Сшил лодчонку, посадил на переднюю нашесть Анастасию с крохотным ребенком и, замгнувши глаза и запрокинувши голову, кинулся в неведомое, словно бы там сулился ему рай, отправился на промысел в Кармакулы. Ненцы, никогда не знавшие моря и не желающие его знать, жили оленем, оленем кормились, как прежде на Саянах кормились бараном: так каких знаний о мире могли открыть самоеды русскому юноше с Печоры, не умеющие читать и писать, поклонявшиеся деревянным остроголовым идолам-тадебциям, еще не подпавшие под длань русского миссионера. Лишь через сорок лет появится у самоедов букварь и знаменитый ненец Тыко Вылко, познавший на Новой Земле первые буквы, сравнит их с солнечным светом, проникшим в распахнутое окно…

Восемнадцать дней рисковый парень с пинежской деревни Матверы поднимался вдоль берегов Новой Земли к неведомым Кармакулам. О первом морском приключении он записывал в дневнике: «С Вайгача-острова двинулся я через Карский пролив. Лодчонка у меня была маленькая, а сели в нее трое – я, жена да сынишка. Целых шестнадцать дней мы кружились, а потом как подул ветер, поднялась зыбь, так лодку начало швырять. Вот уже к берегу подьезжаем, а никак не пристать. А тут провизия, пожитки. …Вижу я, что лодка начала тонуть, и стал я сбрасывать груз в воду. Сбросил все, остались только мы да собачонка черненькая такая, ласковая. Вижу – конец. Еще миг, и лодка затонет. Закрыл я глаза, заплакал и швырнул собачку. А она, умница, поплыла к берегу и вылезла на берег. Долго стояла, потом пошла по берегу. До сих пор жалко собаки, хорошая, охотничья была. Ну а лодку несет на воде, никак не пристать к земле. Только на восемнадцатый день пристал в Белушью губу».

Но и берег не был спасением, отвесные скалы разбили бы суденышко. Но, слава Богу, спаслись. Дошли до Кармакул, едва живы, с пустыми руками. Запасов срубил из плавника избенку. Наверное, рукастый был, мог топорничать, с малых лет помогал отцу, и опыт пригодился промышлять на Матке. Детство в Поморье и было настоящей школой выживания, а последующий практический опыт лишь прикладывался к детским урокам, преподанным в семье.

Когда Запасов с семьею подался из сезонных зверобоев в колонисты, сначала к нему отнеслись благосклонно, наобещали всяких милостей, дали комнату для житья. Но плотники рубили дом в Архангельске спустя рукава, из мяндового леса-мелкотья, как бы побыстрее собрать, на скорую руку, лес брали сырой, суковатый, пазили неряшливо, кой-как, худо сшили дверное полотно из горбылистых досок, окончины, подоконья, низко поставили окладное, убрали один ряд, избу на каменьях скособочило, доски на крыше не четвертили – дескать, в диком месте и так сойдет, кровля стала подтекать. Что сам смог, Запасов подлатал, но дурной ветер (новоземельская бора) ливни, затяжные метели и вьюги скоро порасшатали избу, и все дырье, вся плотницкая дурь полезли наружу: в избе стояла такая сырость, что на стенах «пошли грибы величиной с вершок и более; трудно было понять, что это – погреб или баня»: печь топилась плохо, дым то и дело запахивало в избу, щелястые двери с улицы в избу хлябали в петлях. А деньги были трачены в Архангельске большие, и губернское начальство не уставало напоминать колонистам о своей доброте. И намекало, что надо промышлять со всем усердием и в день и в ночь, не волынить, не гонять собак, не смотреть в бутылку, но бить зверя в любое время, чтобы расплатиться с кредитом и заработать.

И то, что от ненцев не требовалось никакого усердия, за ними лишь приглядывал фельдшер, чтобы не спились самоеды, держались поселка «Ольгинское», не сбежали обратно в ямальскую трундру, держали каждого самоеда за рукав малицы, то на русских промышленников, кого соблазнили на Матку сладкими коврижками и длинным рублем, теперь смотрели косо, говорили через губу, как с людьми второго сорта, кивали на самоедов, дескать, смотрите, сколь они послушны и уважливы, умны, заботливы и работящи. А ненцы превратили избы в грязные ночлежки, спали на кроватях на постельном белье не раздеваясь, в совиках и малицах, – так было им ловчее утром сряжаться на