Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

заранее теши гробы. А спешно вскакивать на судно и мчать, заломив голову, – тоже бабушка надвое сказала; поспешишь – людей насмешишь: по осеням ветры балуют наперебой, на одном часу сменят румбы от полуночника, до побережника, а на коче, когда ветер бьет в зубы, срочно заползай в ближайшую губу или виску и лови погоду. Если бы цыганка-сербиянка была возле, да раскинув карты, расспросила у Господа, как ловчее править путь, и насулила бы морякам счастия… Но нет такой гадалки под боком… И вот вся тяжесть скорого решения за судьбу артели ложится жерновом на плечи кормщика: на судне он за самого Господа, и никто не смеет ему перечить… Только опыт и характер у него в советчиках…

А беда и счастливая удача на Матке издревле рядом ходят. Много гибло поморов на Новой Земле, в Скифском океане и на скалистых берегах. В море караулит рак-великан величиною с груманланскую гору, страшен видом, воистину исчадие адово, гроза всех плывущих по океану, со скрежетом пилит клешнями ледяные стамухи, а на островах стережет помора Старуха-Цинга, и не хватит никакого таланта литератора, чтобы описать скорбные минуты погибающего помора в объятиях девок-цинготниц. Труден хлеб мезенского водоходца, и, пожалуй, не сыщется на берегах моря Студеного тот страдник, кто бы позавидовал зверобою и восхитился бы его судьбою.

Но, с другой стороны, старый мезенец может поплакаться тебе в жилетку, дескать, столько страдал в океане, был в относе морском, замерзал и не однажды погибал на путях, случайно обманывая старуху с косою, но вот наступили крайние годы, и так тянет в море, невыносимо хочется сплавать на острова, где прошла жизнь, и до слез жаль, что невозможно ее повторить…

Хоть ненцы и не ходоки по водам, первые самоеды появились на Матке лишь во второй половине XIX века, но что-то древнее тлеет в груди, что позволяет распутывать загадки природы. Иль остроголовый бог «Нума» правит дорогу, иль «тадебции» не дают заблудиться и пропасть задарма. Жили ненцы в горах Алтая, пасли овец, оттуда прогнал какой-то неведомый воинственный народ, самоеды спустились к океану, сменили бараньи тулупчики на совики из шкур и стали пасти оленей. И за тысячу лет, что жили возле Матки, ничто в их нравах не переменилось; так и не собрались заглянуть в гранитные пещеры Новой Земли, своими небыличками пугая себя и соседние народы о таинственных «шарашутах», людях с железными зубами и железными носами, уводящих пришлых чужаков в свои таинственные подземелья. Такое впечатление, что самоеды сами сочиняли ужасные побасенки, чтобы отпугнуть свое племя от океанических островов, где ничто не светит сухопутным самоедам. Но ведь в их небылицах о теплых туманах, что выплывают из каменных расщелин в виде людских теней, есть какая-то остерегающая загадка, дескать, берегитесь островов, в них таится невидомая сила, тот самый ядовитый туман, что покидает таинственные пещеры, чтобы увлечь за собою новые жертвы. Не потому ли считалось у мезенцев промышлять на Матке страшнее, чем на Груманте?

В 1790 году на Новой Земле погибли тридцать четыре мезенских мещанина, из них шестнадцать поморцев в Архангельской губе на скалистом неизвестном острове, а еще восемнадцать – в южном углу Матки. Так и осталось загадкою, отчего и как скончались. Иль потерпели крушение под Вайгачом, и, утопив харчи и оружие, скончались от голода, ибо такую артель сложно прокормить. Или, найдя становье, решили зазимовать, и тут забрала несчастных цинга?

Известный полярник Пахтусов, побывавший в Архангельской губе, ничего не проясняет в своих записках об ужасной трагедии, но назвал каменную «вараку» «островом Михаила Личутина» и занес под этим именем на географическую карту. Это уступистая каменная земля с крутыми скалистыми берегами, покрытая тощеватым мхом, сквозь жидкую поросль пробиваются желтые маки.

Лет двадцать назад вдруг угодил на этот угрюмый остров мой друг Роман Мороз. «Неожиданно накрыл, – рассказывал друг, – ранний (август месяц) густой снегопад, а шли они на самодельной парусной яхте, сшитой из фанеры, и, бросив якорь, решили переждать метель. А когда отправлялся в поход, купил в Нарьян-Маре твой роман “Любостай”. И надо же тому случиться… В Арктике на острове Михайлы Личутина читаю роман Владимира Личутина. Нарочно не придумать…»

Вернувшись из путешествия, Роман пришел в гости и поведал о приключениях, о том, как неожиданно для себя побывал на острове моего дальнего предка.

В той зимовке погибли на Матке четверо Личутиных и четверо Окладниковых – все умелые, известные на северах водоходы по полярным морям. И, конечно, у мезенских жителей, склонных к былинному эпосу и православной мистике, верящих в мир невидимый, выросших на легендах, сказках и небыличках, запало в голову, что тут все неспроста – не иначе, черт вадит, дьявол управляет, вот и забрал родных мужиков с собою. В XVIII веке еще крепка, незыблема была вера в крестную силу. Да и ненцы, каждую зиму наезжавшие в Мезень, возбудили слухи, дескать, это тайные старые люди, «шарашуты», живущие на Матке в пещерах, увели мезенских поморов к себе…

Архангельский академик В. Крестинин сообщает, что мезенских поморов убили на Новой Земле «неизвестные воины с железными зубами и железными носами». Эту легенду известный историк узнал от мезенцев. Якобы зверобоев истребили на Матке «шарашуты» – потомки древнего народа Арктики, обитатели пещер Новой Земли. Эту легенду сочинили самоеды, и она прожила до ХХ века. Шарашуты поклоняются Полярной звезде, собирают «зеленых нетленниц», а чужаков убивают или уводят с собою под землю. А предками «шарашутов» были кузнецы и литейщики из бронзы, ямальские «сихиртя» (лукоморцы).

Священник мезенского Богоявленского собора в метрической книге перечислил имена мезенских промышленников, погибших на Новой Земле, и сделал короткую запись: «Потонули и померли в зимовье без отпевания». Они были староверами, беспоповцами, аввакумовского согласия, и отпели их в скитах Зимнего Берега.

* * *

Конечно, человек ко всему привыкает – ведь судьбу на кривой козе не объедешь: раз повезет, другой раз Господь смилостивится, а на третий раз – бряк по лобешнику, дескать, мил друг, не суй нос, куда не просят, но стой в своем ряду. За столетия поморы приросли пуповиной к своему океану и уже посчитали его горьким счастием, своей пашенкой, дарованной Христом, с которой при должном радении всегда можно снять на семью урожай «хлеба насущного». Невыносимо тяжек тот труд? Да; но Господь никогда и не обещал легкой суетливой жизни захребетника, когда наставлял своих сирот: «В поте лица своего будете добывать хлеб свой!»

В поте лица, но в вольном труде: воля и была той господней наградою русскому помору, которая сглаживала всю неимоверную суровость и тягость жизни в океане, которую нынче нам и представить невозможно.