Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

в тысячу верст, надобны были огромные деньги, которые впоследствии многажды бы окупились: но государство, занятое войнами и внутренней враждою, пожадилось, зажало в мошне грошик, чтобы после просыпались в сундуки многие тысячи золотых рублей. (Вот так же выпустили меж «пальцей» архипелаг Грумант (Шпицберген), а ныне кусаем пальцы… Но, увы, корабль уже уплыл за горизонт.)

Таким увидел журналист Калинин пятидесятилетнего промышленника Запасова на фактории «Ольгинское» в доме Андрея Долгобородова, только что скончавшегося от цинги. «В избу вошел среднего роста, худощавый, плечистый, с крепко загорелым, обветренным лицом, носом тяпушкою и русой окладистой бородою; он представлял собою типичного русского крестьянина лет пятидесяти». Но, видимо, наезжий журналист не разглядел особенных черт груманланина, которые отпечатываются только в обличье северного промышленника, – это спокойное расчетливое мужество человека достойной нравственной жизни. В нем наверняка была та неколебимая уверенность, нравственная правота, вольнолюбие и свободомыслие, вера в Христа, которые хранил русский скиф арктической стороны. Именно по берегам океана от Печенги до Чукотки и родилось Поморское согласие как столп истинного православия, который люди замутненные, со сбитым национальным чувством (никониане), вдруг обьявили ересью, расколом и предали неумолимой ужасной казни. Без замечательных качеств, без особой родовой отлички, что и составляло национальный стержень, невозможно было осилить и приручить, очеловечить огромные пространства Арктики и Сибири. Калинина, прибывшего на короткое время на Матку, запутала та словоохотливость зверобоя, с которой он принялся вспоминать свою взвихренную причудливую жизнь.

Оттенки странной биографии Запасова и многочисленные разговоры о легендарной личности, что велись вокруг необычного человека, слегка сместили его взгляд в описательную сторону, не обьъяснили журналисту, каким образом вдруг оказался среди самоедов такой неожиданный русский тип; Калинин не понял иль не мог представить даже, что подобных Запасову людей в русском Поморье было много.

Именно о них-то и писали иностранцы, удивляясь необычной внешности поморов, их героической натуре, что они не боятся смерти и не чувствуют боли, как обычные смертные… Когда попадает в тело стрела, они выдергивают ее и смеются… Когда они задумывают что-то грандиозное, то даже смерть не может их остановить. Когда Дежнёв шел на Востоке, он был ранен тринадцать раз, превозмогая муки, он так и не оборвал похода…

Калинин все время добивался от Запасова какого-то особенного героического события, не думая, что вся жизнь поморца была единым, растянутым на тридцать три года жертвенным поступком… Запасов ровным голосом, как на исповеди, рассказывал, рассказывал незнакомому человеку всякие случаи из островной жизни, порою взглядывая в окно, за которым на санях лежал только что умерший поморец Долгобородов, молодой охотник двадцати восьми лет, скончавшийся от цинги. Запасов не верил, что можно умереть от какой-то цинготной Старухи, как и погибнуть от новоземельского ошкуя. Сколько медведей «раздел» Запасов, он не считал, да и не было нужды, ибо охота на белого медведя была его главным занятием по жизни.

Но сразу-то все не припомнишь. Что-то и сразу цепляется, как бы уже сидело на языке: «Ехал я на собаках из Безымянной Губы. Собаки почуяли ошкуя и рванулись, а ехать было с горы, и я не успел оглянуться, как собаки кинулись к нему, залаяли, завизжали, запутались в постромках, медведь так жалостливо заревел, как человек. Я схватил ружье, а оно осеклось, и другой раз осеклось. Схватил я нож, да на него. А медведь ну удирать от меня. Берег был близко, а там льдины большие, и начал он танцевать по льдинам и был таков…»

Смиреное животное ошкуй, только вот матка сердитая, когда детеныши при ней. Когда ее нагоняешь с детьми, она их лапой подбрасывает и все оглядывается назад…

А шутник он, этот ошкуй…

Спутник по жизни на Матке Иван Носилов писал о своем друге Запасове: «Он рыскает каждую весну по острову, охотясь на белых медведей, и порой за него становится страшно. Это не бедный помор-покрученник, еще не знающий, как нужно жить, он устраивается в снег с такими же удобствами, как в своем чуме; для него не страшно даже оказаться в относе морском. Он всюду найдет возможность отделаться от беды и никогда не поддастся цинге…»

* * *

Больной, безногий, Яков не сел на лавку обузою семье, а собрал ватагу промышленников, наобещав им золотые горы, и, подрядившись у архангельских купцов, выехал с артелью на восточную сторону Матки бить зверя. Но в одну зиму его покрутчики померли от цинги, а Запасов с женою и внучкой Олей вернулся назад в Пухову Губу.

Пробыл пинежанин на Новой Земле тридцать три года и в 1925 году, покинув Новую Землю, оставил здоровье, земное счастие, где похоронил сына и внучку Оленьку. Перебрался Яков Запасов в родную Матверу, где никого из родных уже не оставалось: покидал родину красивым широкоплечим парнем с едва намечавшейся шерстью под нижней губою, а вернулся измученным тяжкой поморской жизнью нищим стариком, с неряшливой бородой вехтем, плешивой головою, с пухом редких волос над просторным лбом. Изнуренный от промыслов, Запасов поогляделся и, не зная, куда деть себя, купил лошадь и поехали они с женой Анастасией на ее родину на Печору, откуда было совсем рядом до родной Матки, образ которой неотлучно сопровождал русского поморца до последних дней.

Наверное, у Запасова была лирическая душа, и тяжкие труды за хлеб насущный не могли затемнить, загрубить ее. Запасов рассказывал журналисту Калинину: «Осенью это было, третьего года. Собрались с Федором на промысел. С вечера уложили все в котомки. Взяли хлеба, сушки, баночку чая, сахара, свиного сала, бутылку лимонного сока, табаку, котелок, чайник, топоры, гарпуны и ножи. Захватили теплую одежду, с собой не забыли и дровец и керосину. Все сложили на саночки. Рано утром запрягли собак и двинулись в путь.

Утро морозное, снег хрустит, а на душе так хорошо. Проехали верст пятнадцать, собаки устали, тут и солнышко взошло… Долго ехали. А солнышко поиграло часок-другой. Едем, а берега никак не достанем. Опять встали, поели сушки со снегом и прилегли, старые малицы под головы, новыми укрылись. А проснулись – ничего не видно; страшный туман. Федор отправился посмотреть, можно ли дальше ехать, а я остался у саней. Жду я долго – товарища нет. Стал кричать – не отзывается. Дал пять выстрелов, потом достал тряпку, облил керосином и зажег. На огонь пришел Федор. Он был недалеко, но выйти не мог, заблудился… Доехали-таки до бухты. На берегу чье-то разбитое судно выкинуло. Раскинули чум, разложили костер. А кругом чума поставили капканы на песцов. Заснули в чуме. И вот слышу злое рычание собак, они с нами в чуме были. Зверя учуяли. Открыл я