Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

и смуту, заставило отклониться от изустного творчества, забыть его основательность и устойчивость. Между примолвками «хлеб всему голова» и «не хлебом единым» заложено вечное стяжание за первенство, ибо начальный смысл хлеба родился на Руси задолго до принятия православия… На этой развилке в начале минувшего столетия заплутал и крестьянский писатель Михаил Новиков. Измаянный крестьянской жизнью, тугою и вечной недостачей пахотной землицы, он писал своему духовнику Льву Толстому: «Вчера я шел за возом ржи усталый, грязный, голодный. В животе, набитом кислым квасом и пустыми, забеленными молоком щами, бурлило и переливалось, желудок был раздут от множества набитой непитательной пищи, но от тяжелой работы чувствовался голод, меня обогнали наш барин и барыня в красивом экипаже и на красивой паре откормленных, как они сами, лошадей; сытые, довольные, гордые своей силой, они ездили на Москву, чтобы в хорошем театре посмотреть любимую оперу про какого-нибудь мавра… По их гладким румяным лицам было видно, что они не чувствуют голода и не страдают одутловатостью животов, так как во всю жизнь не ели такой дряни, какою питается мужик… Вот этим, думал я, очень пристала фраза: “Не хлебом единым будет сыт человек” …На всей их осанке и горделивом взоре так и сквозит эта фраза, так как и действительно они не хлебом единым сыты. А мне, а всем тем грязным и потным усталым людям, копошащимся теперь по полям в погоне за хлебом… не нужны ни музыка Бетховена, ни статуи и картины Рафаэля и Микеланджело, ни поэзия Данте и Шекспира, но один только хлеб… О, люди снова и снова с голоду пойдут на баррикады, будут своими трупами прудить реки и чинить дороги, потому им там, впереди, сулят хлеб, манят хлебом».

Соблазненный книгами, напитанный чужою мировой мыслью, Михаил Новиков хоть и оставался жить в деревне, но настолько далеко от нее шатнулся душою и сердцем, так замутился от неверия, что сначала невзлюбил мужика, а после и вовсе позабыл былое очарование родиной, солнцем и матерью-землею, воспринял ее лишь как кормилицу, но не творческую художественную картину, пленяющую воображение сотен крестьянских поколений. В «хлебе насущном» для крестьянского писателя исчезли преемственность ручьев, божественный солнечный смысл, полный духовной силы, родовой поэзии и глубокого чувства рождения и ухода. Хлеб стал просто «жратвой» для восполнения животной силы. Из «нововера» Новиков превратился в «невера», и крестьянский тяжкий труд, в котором были дни святого и торжественного праздника, утратил божественное назначение устроения души. И тогда в нем осталась лишь неимоверная унылая повинность, способная сломать и богатыря.

А вот бабушка Люба, простая крестьянка из деревни Горелово, которой довелось жить в одни годы с Новиковым, и поныне не утратила единство Бога, хлеба, радости и красоты: «…Вот как Господь нас полюбил, нас пожалел, бросил небо, на землю сошел. К нам пришел, а мы его проводили с терновым венцом на голове. Он нас будет судить, Он даст приказы за наши грехи, а мы все равно грешить продолжаем. Все нам не нравится: ни жизнь, ни пища, всего нам мало, пьем-едим и Его не благодарим за Его милость, как Он нас полюбил, грешных. Я у одного батюшки покаялась за грех, а за другой грех мне вроде бы уже стыдно, я пойду к другому каяться. А Господь все знает в душе моей грязной, немытой. Омывать не ходим в храм и думаем, что все это хорошо, прилично. Говорим: “У нас Бог в душе”. Как батюшка сказывал: “Вот подошел один к исповеди. “Батюшка, – говорит, у меня Бог в душе”. – “А как он может к тебе взойти-то? – говорю. – В храм не ходишь, Богу не молишься, спать ложишься – не молишься, за обедом не молишься. Ну откуда он в тебе возьмется, Бог-то!”

В старину обед был по-деревенски: щи, картошка, хорошо, у кого каша была. А то и хлебушка с молочком. И все. Бабушка иногда скажет: “Эх, щи прокисли! Чего, мужики, станем делать?” А семья большая. “Ну чего ж, наливай, старая, будем есть”. Вот и станут хлебать. Семья большая была, сядут за стол одиннадцать человек. И все было хорошо, все вкусно… Сидят за столом, только ребята забалуют, дедушка сразу за волосы, или ложкой, иль за ухо. И никто не перечил. Старшой. И уже подчинены ему. Дети не пищат, сидят смирно. Бывало, мясо в суп покрошат – никто не вытащит кусочка, а ждут, когда дедушка ложкой постучит по чашке, команду отдает: значит, мясо можно волочить. Раньше мы без молитвы за стол не садились… А сейчас на стол-то погляди: всего на ём.

Заелись, как поросяты. Одна женщина умерла, так вшестеры едва унесли в гробу. Она во всю избу разлеглась, расплылася. И все равно мы недовольны. У всех пузья разрослися. Все зажирели. Ему, сердцу, дышать в груди невозможно. Никто свое сердце не жалеет. Еще более едят, еще более пьют, работа никому на ум не идет. Сидим в потемках и не видим. Прежде только на Бога упование было. А сейчас не знаю, на кого уповают. Отца с матерью не почитают, а дедов нету, теперь дедов живыми зарывают в ямку. Только и ноем, у того сердце болит, у этого сердце болит. Но сердце у человека, правда – нет, не должно болеть. Но если уж враг зашел в него, то надо побороться. А бороться можно только в церквы. Враг тебя отлететь. Воин как воевал: и не евши, и холодный и голодный. Над неурядливым прежде смеялись: “Заутреня шла – я полеживала; обедня шла – я закушивала, а вечерня шла – я погуливала”. Вот и заслужила ты, душа, себе муку вечную-вековечную. “А то я в Бога верую!” – крест повесят наруже. А раньше говорили: “У кого крест наруже, тому будет всех хуже…” – “На груди моей сокрытой всегда блистает крестик мой…” Над Богом шутить нельзя… Это мы шутим, пока мы здесе. А отвечать перед Ним будет трудно и тя-же-ло! Опомнитесь, все опомнитесь…»

Часть третья

От «Золотой старухи» до «Табина»

Еще с петровских лет «доброхоты»-чуженины, хватившие в Европах протестантского торгашеского духу и неприязни ко всему родному, исхитрясь, сунули русскую историю в темный чулан, а снаружи навесили амбарный замок и как бы забыли ее: дескать, решили, если не вспоминать, так прошлого у народа как бы и не было никогда, а значит, нелепо измышлять о каком-то великом русском племени. Вот появилась с романовского воцарения эта жидень с дурным запахом, прокисшая десятая вода с киселя, вот и хлебай, народишко, пойло и воображай, захмелясь, о своем надуманном былом