Груманланы - Владимир Владимирович Личутин

промышленники, не решались зверобои тут зазимовать, хотя на восточном берегу Новой Земли собирались на лежбища моржи со всех засторонков Ледяного океана, и даже азарт и огромные возможности разбогатеть не подвигали охотников на безлюдные берега за наживою, такой страх наводила на мужественных поморцев Старуха-Цинга. Художник Борисов предпринял по всей восточной стороне на удобных становищах выставить зимовья, доставить на судне харч, оружие, огневой запас, геодезический инструмент, рыбацкое снаряжение, весельные карбаски. И, передвигаясь на север вдоль гранитной кромки от Маточкина Шара к мысу Желания, основательно занести на географическую карту сложные изгибы фиордов, ледники, ветры, часы приливов и отливов, течения и глубины, мели и кошки, корги и корожки, губы и загубья, – словом, все подробности тамошних мест, чтобы последующим мореходцам безопасно было ходить на промыслы. Борисов затеял такое сложное предприятие, которое было по силе лишь крупным финансовым конторам.

Новые времена требовали новой посуды, и Борисов заказал в Колежме под путешествие в Карском море паровую яхту «Мечта», две недели провел на колежемских верфях, вплотную наблюдая за постройкой судна. Министерство финансов отпустило живописцу на необычный арктический поход двадцать шесть тысяч рублей, да еще из своих денег, полученных от Третьякова за картины, художник вымахнул на двусмысленное предприятие еще семь тысяч из своего кармана.

«По окончании постройки судна, – пишет в своем дневнике Александр Борисов, – вывел в море из мелкой каменной речки, отправился в соловецкий сухой док, чтобы прикрепить железный и чугунный кили. Сам же отправился в Красноборск для погрузки на баржу и отправку в Архангельск дома для Новой Земли».

Дерзость Борисова превосходила допустимую самоуверенность и то бесстрашие, что порою восполняют знание жизни, характера океана. Борисов был, наверное, идеалистом, человеком искусства, творчества, ярким, красочным воображением живописца, поклонником Русского Севера, его физиологии, но, чтобы стать мореходом, качеств художника недоставало, надо было в подробностях знать не только мир русского помора, повенчанного с великим Ледяным океаном, но и его норов, характер, его поведение, повадки и уловки, его невидимый мир, его поэзию, мифологию. И чтобы быть в ледовитых морях своим человеком, таланта писать этюды было мало, даже гениальных способностей, требовалось знание лоции не по устным побасенкам «знатких» людей, но понять море в его живой жизни, в живом духе, как живой пульсирующий организм. Но того времени, что определил себе Борисов в овладении мореходной практикой, было крайне мало, а изустные бывальщины ходоков не раскрывали всей картины мореходства. Студеный ужас севера, показавший молодому путешественнику свое лицо, был только личиной, внешней картиною того сурового мира, куда Борисов собирался плыть и собирал в свою команду людей подобного романтического склада. Капитаном «Мечты» был назначен Постников, архангельский помор с большим опытом плавания по северам, но тот неожиданно отказался от похода, сыскав причину; но времени искать нового штурмана не оставалось, приближалась штормовая осень, и Борисов взялся командовать паровой яхтой сам. «Мечта» пришла с Соловков 22 августа 1893 года, а через два дня Борисов уже вышел в море.

Девятого октября Борисов вернулся в Архангельск. К тому времени он уже вел свой походный дневник, как было заведено у настоящих груманланов: «Судно мое по морским качествам великолепно, и несмотря на то, что в продолжение нашего пути в Белом море и Ледовитом океане погибло более десяти судов, мы, кроме сильной качки, не испытали никакой опасности и нередко обходили поморские суда. Но чтобы еще более приспособить судно для плавания во льдах, я решил обшить его железом, ибо льдом дерет обшивку…» На Соловках судно было обшито железом и вернулось на Матку.

«…Начался шторм. Яхта выдержала его блистательно. Толстый лед обступил “Мечту” и не пускал ее в свое неизведанное царство. Хотя все паруса были подняты и ветер дул довольно сильный, оно не двигалось с места. Приходилось искать путь в новом тонком льду и прорубать его топорами. Так еле-еле добрались до залива Чекина…»

По осени Борисову удалось поставить на Новой Земле становье, завезти продовольствие, оборудование, промышленный снаряд, холсты, кисти и краски; для освоения восточного берега Новой Земли оставалось выставить разволочные избушки через каждые пятьдесят верст до мыса Благополучия, пройти тем неизведанным путем, которым никто еще не хаживал, и развезти туда харч, оружие и меховую одежду на случай зимовки, иль неожиданной болезни.

Судьба Борисову благоволила, и он думал, что ему светит Полярная звезда, что Бог на его стороне и в случае беды даст отмашки Дьяволу, но не попустит крушения экспедиции.

Поморы, как бы наследуя ледяную вотчину, из века вели морские лоции, записи наблюдений, необычных рисковых мест; но в подробных заметках нет описания своих трудностей, житейских переживаний, душевных потрясений, что неизбежны в морском плавании; ибо эти беды, морские приключения не стоят того, чтобы на них переводить бумагу. Так, наверное, полагал мезенский иль пинежский мужик, отправляясь на зверобойку. И чего вспоминать, братцы мои, если на веку не раз пережит подобный ужас, а иной из походников, испытав разбойный ветер, остался на дне и никогда уже не поведает подробностей трагедии; а кто выбрался на берег, его рассказы будут интересны лишь наивному городскому обывателю, и потому записки Александра Борисова о своих ледовых приключениях в Маточкином Шаре нам особенно любопытны, ибо воссоздают переживания художественной религиозной натуры…

«Температура упала до минув семи градусов, да и время было позднее – половина сентября, поэтому мы решили припасы, предназначавшиеся для складов, выгрузить в одном месте у залива Чекина, а самим двинуться на зимовку в Тюленью бухту.

На обратном пути полярные льды прижали нас к берегу. Поднялась страшная метель с жестоким ветром. Льды пришли в движение. Точно таранами они били в наше судно. Со страшным трудом, но все же мы приближались к Маточкину Шару. Оставалось, наверное, каких-нибудь верст шесть, как вдруг мы заметили, что совершенно оцепивший нас сплошной лед медлеено увлекает яхту к югу, все дальше от берега.

Мне, побывавшему в полярных льдах, так и другим моим спутникам стало ясно, что добраться на “Мечте” до Маточкина Шара немыслимо. Придется зимовать на “Мечте”; как ни крепка была яхта, все же не приспособлена для зимовки. Помещение довольно тесное, палуба тонкая и неминуемо начнет промерзать, появится сырость, а за нею и обычный бич севера – цинга, вечная союзница смерти в этом крае. Да и помимо того, если бы мы все выжили и вернулись домой, вся наша жизнь среди лишений была бы бесцельна, мы ничего не добыли, и, следовательно, вся экспедиция, стоившая стольких сил, забот и материальных средств, свелась бы ни к чему. Рассудив так, не мешкая, хотя и скрепя сердце, мы бросили 27 сентября нашу “Мечту” и, взяв шлюпки, двинулись по льду